«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

В Нижнем и Казани видел гостеприимство знакомых и родных моих, но уже никакия развлечения меня не занимали. 7-го марта я выехал из Казани и с этого времени занятия мои и наблюдения стали совсем другого рода. Меня окружали татары, чуваши и вотяки, с которыми я занимался, привыкая к их объяснениям. Не могу сказать, чтобы после нежных приветствий мне было бы особенно приятно видеть и сталкиваться с такими особями человеческой природы! В Вятской губернии пришлось много потерпеть от дурной дороги, а в Пермской и того хуже. Из заднего моего сундука повыскакивали все вещи, которыми я запасся для Сибири. Хотя все это и грустно было, лишившись необходимого запаса, но я мало унывал, ибо это меня развлекло.

Привыкши уже жить в повозке, я тихо подвигался вперед. Дорога начинала портиться и меня сильно толкало на каждом ухабе. При тихом звуке колокольчика моего вдруг слышу ужасный шум и треск и узнаю, что недалеко имеется железный завод. Я остановился и пошел осмотреть его. Вхожу и в [л. 4 об.] длинном ряду представилось мне множество печей, изрыгающих из себя пламя. У каждой – наковальня и по нескольку человек, подкладывающих под ужасные молоты раскаленное железо. И молоты, упадая, производили такой шум, что кто бы как сильно, даже неистово не кричал, услыхать положительно ничего нельзя было. Это было как бы изображение вулканного царства.

В тот же вечер я был в Екатеринбурге, проехал мимо монетного двора96, но не останавливался для его осмотра.

Тащась почти что по земле вследствие стаявшего снега, я думал, что в зимней повозке далеко не уеду, но, подъезжая к Тобольску, такие морозы встретил, каких у нас в России и не бывало. Проехав степи, я встретил бесподобные места и забылся было на некоторое время. И мне представлялась вся жизнь человека: в лесу, между людьми, мне неизвестными, отдаленный не только от роскоши и удовольствий, но даже и от необходимого удобства, я ощущал крайнюю нужду, чтобы иметь хоть какую-нибудь комнатку для отдыха, которую я предпочел бы всякому удовольствию. Вот, думал я, как мало нужно для человека! Одна нега и роскошь приучает его к прихотям. В это время я въехал в первое поселение несчастных. О, как было тяжело у меня на сердце при взгляде на них! Занимаясь рассматриванием поселенцев, которые подходили к моей повозке, приметил я одного, стоящего поодаль от всех в хорошем тулупе и бобровой шапке. Он смотрел на меня как бы украдкой и утирал свои слезы. Он кажется так был убит своим горем, что даже не отвечал на вопросы его товарищей. Кто бы, глядя на сего молодого, статного, красивого собою человека в его положении не выронил невольно чувствительной слезы? Я хотел было побеседовать с ним, но сердце мое так было стеснено, потрясено этой сценой, что не мог выговорить [л. 5] ни одного слова, даже не мог приказать остановить лошадей, а только, упав на подушку, расплакался, как ребенок. Мне пришло в голову, не знает ли он меня? Или не желал ли он узнать, не из его ли города я, не знаю ли кого-либо из родных его или близких и дорогих его сердцу? И не смел остановить меня и спросить. Весь остаток того дня я провел в мучительном состоянии. К 20-му марта начали показываться птицы, которых раньше не было видно; дни были ясные и ехать было приятно. Однажды ямщик, показывая на стада тетеревей и диких голубей, спросил, нет ли у меня с собой ружья? Как я был тогда рад, что не имел такого разрушительного орудия! Но в таком месте восторги радости не могут продолжаться более мгновения. Каждое поселение напоминало об участи, гнетущей человека, не рассуждая, что того требует правосудие.

По приезде в Тобольск я явился к губернатору97 с рекомендательными о себе письмами. Он принял меня очень ласково, и я отобедал у него по его приглашению. Тут встретил я молодого человека, приехавшего сюда из Петербурга на службу, с которым мы тотчас и ознакомились. В разговоре между прочим он спросил меня, жаль ли мне Петербурга? А у самого на глазах слезы. Заключа из сего, что он оставил там какой-нибудь предмет, дорогой для его сердца, я отвечал, что, решась ехать, поздно теперь раскаиваться, а надо думать о настоящем.

Он вздохнул и сказал: верно, вы были свободны, прежде чем решились на эту поездку? Натурально, – отвечал я, – если бы я связан был такими узами, которые бы не позволяли мне решиться на это, тогда я навсегда был бы лишен спокойствия.

После он признался, что оставил там свою любезную, на которой оставалось только жениться, и проклинал честолюбие, принудившее его расстаться с нею.

[л. 5 об.] Город Тобольск имеет довольно хороший вид; главное строение расположено на высокой горе, и сам окружен горами. На другой день утро было ясное и я хотел было осмотреть местоположение и некоторые окрестности города, но вид несчастных остановил меня: таская на себе ужасные цепи, они ходят по улицам для испрошения милостыни; просьба их состоит в обыкновенном вое, который слышен по всему городу, а потому я поторопился поскорее оставить место плача и стенаний. Но куда стремился я? Все далее, к тем же грустным картинам.