Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Такое решение не входило в первоначальные планы Смирнова; окуджавская баллада «Здесь птицы не поют…» («Песня десятого десантного батальона») при первом прослушивании совсем не понравилась режиссеру. Зато Альфред Шнитке сразу оценил песню в поэтическом и музыкальном отношении, предложив сделать маршевую аранжировку для финала. Окуджава всегда с удовольствием (и с юмором) рассказывал историю своего возведения в ранг композитора766, однако последствия успеха его обескуражили767. С одной стороны, жертвенное «мы за ценой не постоим» пригодилось для укрепления смычки «частного и тотально-коллективного, государственного»768. С другой стороны, «ролевую» песню, намеренно стилизованную под окопный фольклор, сочли – благодаря контексту исполнения – авторской ностальгической исповедью. Образный ряд «Белорусского вокзала», несомненно, повлиял на Я. А. Гордина, который даже в статье об исторической прозе Окуджавы нашел возможность упомянуть его «ностальгию по фронтовой юности»769. К такому вчитыванию смысла располагал и литературный фон. Начиная с 1970‐х годов пассеистские настроения все более явно сказываются в произведениях бывших фронтовиков, чьи персонажи отныне плачут не только по убитым друзьям; военное прошлое как таковое становится для них главной утратой. В романе Юрия Бондарева «Берег» (1975) прямо декларирована «ностальгия поколения» и задан эмоциональный тон ее выражения: исповедь не обязательно сопровождается слезами, но всегда произносится «на слезе». Окуджава крайне иронически оценивал пафос Бондарева770. Между тем изменение ситуации настоятельно требовало самоотчета поэта.

Стихотворение «Воспоминание о дне победы» (опубликовано в 1988‐м) является в то же время напоминанием о двойном финале «Белорусского вокзала» – о строках «Нам нужна одна победа, / Одна на всех, мы за ценой не постоим»771, о звучании песни для рыдающих персонажей фильма, о хроникальных кадрах встречи победителей; напоминание служит расподоблению (цитируем со 2‐й строфы):

Живые бросились к живым, и было правдой это,любили женщину одну – она звалась Победа.Казалось всем, что всяк уже навек отвоевалв те дни, когда еще в Москве Арбат существовал.<…>Какие слезы на асфальт из круглых глаз катились,когда на улицах Москвы в обнимку мы сходились, —и тот, что пули избежал, и тот, что наповал, —в те дни, когда еще в Москве Арбат существовал772.

Волевой импульс (нужна одна победа) сменяется любовью к женщине одной по имени Победа, вместо борьбы плечом к плечу («И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут»773) – мирные объятия, причем сходятся на улицах Москвы, на старом Арбате, живые с живыми и живые с мертвыми, чтобы плакать вместе. О чем? Ответ невозможен, чувство остается неизреченным. Ясно лишь, что лирический герой и его товарищи – не из героического десантного батальона, а из полка грустных солдат.

В ранней насмешливой песенке о короле, который собрался в поход на чужую страну, «пять грустных солдат не вернулись из схватки военной», а «пять веселых солдат» уцелели – и «пряников целый мешок захватили они»774. Теперь грустны все солдаты без исключения, и тот, что пули избежал, не вполне вернулся с войны775. Такая «поэтическая ревизия» баллады из «Белорусского вокзала» переключала внимание с объективной героической роли поколения на субъективную, значимую для каждого солдата, цену победы, измеренную пожизненной грустью.

О единстве внутренней логики творчества Окуджавы свидетельствуют повесть «Будь здоров, школяр» (1960–1961) и роман «Свидание с Бонапартом» (1979–1983), наглядно связанные мотивом солдатских слез. Школяр, плачущий в начале и в финале своей короткой фронтовой истории, был понят первыми читателями как «маленький человек», по определению слабый, так и не сумевший возмужать776. Литературная критика 1960‐х дружно ополчилась против автора, нарушившего основную конвенцию милитаризированной культуры: изображать душевные и физические страдания можно, если война служит «школой мужества». Между тем Окуджава убежден, что война ложится непосильным бременем на всякую душу, подвергает испытанию человечность как таковую. Эта мысль будет заострена в «Свидании с Бонапартом», где плачет опытный (не чета школяру) военный в генеральском чине, однажды прозревший простую истину: жизнь хрупка, душа уязвима. Генерал Опочинин, сам себя называющий солдатом, увиден со стороны как «оловянный солдатик»777, отнюдь не стойкий. Универсальный смысл окуджавского образа плачущего солдата своевременно поняли немногие, среди них был Виктор Астафьев.