Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Композитор Марк Фрадкин, побывав в разрушенном Витебске и оказавшись в положении героя Исаковского («Враги <…> сгубили всю его семью»749), поделился горем с военным корреспондентом Матусовским, только что демобилизованным. В ответ на печальную исповедь начинающий поэт-песенник сложил стихи о счастливом возвращении домой. Детали позволяют узнать родной для автора Луганск, «где возможность жить рядом с рекой – это постоянный праздник»750, отождествить с матерью поэта условно-песенную «старушку-мать». Вместе с тем идиллическая картина всецело определяется нормативным образом чувства и канонической моделью «встречи с малой родиной»751:

Вернулся я на родину. Шумят березки встречные.Я много лет без отпуска служил в чужом краю.И вот иду, как в юности, я улицей Заречною,И нашей тихой улицы совсем не узнаю.<…>В своей домашней кофточке, в косыночке горошками,Седая, долгожданная, меня встречает мать.<…>Пусть плакать в час свидания солдату не положено,Но я любуюсь родиной и не скрываю слёз752.

Произошло обычное для советской (соцреалистической) практики «фокусническое устранение реальности»753 – той самой реальности, с которой автор текста был и (судя по его поздней мемуарной книге) остался связан интимно:

…гусеницы немецких танков шли через мое детство, через городской сад, где вечерами вздыхала духовая музыка, через Полтавский переулок, где вершины лип и тополей соединялись так близко, что образовывали тенистый коридор, по которому я ходил в школу754.

Родители поэта успели эвакуироваться, но погибли многие знакомые и друзья семьи; участь казненных луганских евреев побудила Матусовского впервые осознать свою этническую идентичность:

Иногда ночью <…> мне кажется, что я слышу чужой резкий голос, имеющий почему-то власть надо мною, <…> и я обязательно должен сейчас подняться, накинуть на плечи пальто и занять свое место в последнем ряду ожидающей меня колонны. Впрочем, рассказывать об этом невозможно, это надо почувствовать самому755.

Иначе говоря, сладкие слезы любования родиной не имели опоры во внутреннем опыте автора стихотворения. Этот разрыв так и не будет им отрефлексирован; отсюда сочетание в мемуарном «Семейном альбоме» трагических признаний, подобных процитированному выше, с безмятежным воспоминанием о времени создания и первоначального успеха песни в исполнении Утесова: «Нечего и говорить, как я был счастлив»756. Композитор, чью семью враги сгубили, чей родной город за время оккупации обезлюдел и был стерт с лица земли в ходе боев757, согласился написать музыку к стихотворению Матусовского, поскольку тоже разграничивал подлинные переживания и нормативные эмоции, провозглашенные «общенародными»758. Суррогатная душевность песни обеспечила ее официальное признание.

Исаковский (в отличие от автора «Вернулся я на родину…») апеллировал к универсалиям эмоциональной культуры, воспринятым через досоветскую традицию – крестьянский необрядовый плач и городской романс759. С музыкой Матвея Блантера стихотворение обрело новую силу, чтобы тут же подвергнуться суду за «искажение образа солдата-победителя». Для всех авторов разгромных статей главной уликой служила финальная строфа:

Хмелел солдат, слеза катилась,Слеза несбывшихся надежд,И на груди его светиласьМедаль за город Будапешт760.

Один из редакторов радиовещания, при участии которого песня была запрещена после единственного исполнения, сам слушал ее с рыданиями, но настаивал на правильности запрета761. При этом слезы Тёркина, слезы солдата-сироты в поэме Твардовского не вызывали идеологического отторжения, поскольку соответствующие эпизоды включены в эпическую картину движения народной жизни, уравновешены, с одной стороны, героикой, с другой – юмором.