Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

…действительно, человек выдумал Бога. И не то странно, не то было бы дивно, что Бог в самом деле существует, но то дивно, что такая мысль – мысль о необходимости Бога – могла залезть в голову такому дикому и злому животному, как человек, до того она свята, до того она трогательна, до того премудра и до того она делает честь человеку. Что же до меня, то я давно уже положил не думать о том: человек ли создал Бога или Бог человека? [Акад. ПСС, XIV, 214].

Таким образом, в размышлениях Ивана Бог одновременно существует и вымышлен человеком. На этом парадоксы не заканчиваются. В монологах Ивана постоянно присутствует мотив непонимания, недоступности смысла, алогизма, сознательного отказа от интерпретации. Иван повторяет, что у него земной, жалкий, «эвклидовский» ум [Там же, 214, 222]. Страдания детей на Земле – не просто несправедливость или преступление, но еще и ахинея [Там же, 220]. Богоборец, бунтарь, провокатор, Иван Карамазов готов полностью признать евангельскую концепцию Спасения, преклониться перед мощью и мудростью Бога, перед той Истиной с заглавной буквы, которая объяснит всю человеческую историю, восстановит справедливость и развяжет все узлы нравственных противоречий. Внутренняя драма героя в том, что, не видя альтернативы обретению гармонии через страдание, он все-таки чувствует в себе нравственный протест против этого единственного пути: в момент осознания смысла всемирной гармонии и земного страдания мы невольно предаем страдание одного-единственного ребенка, муками которого эта вселенская гармония, по выражению Ивана, унавожена. Вполне можно заподозрить героя Достоевского в злой пародии на евангельский образ: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». Именно этот стих из 12 главы Евангелия от Иоанна был взят Достоевским в качестве эпиграфа к роману. Философский метод Ивана Карамазова – осознанное непонимание.

Я ничего не понимаю <…>, я и не хочу теперь ничего понимать. Я хочу оставаться при факте. Я давно решил не понимать. Если я захочу что-нибудь понимать, то тотчас же изменю факту, а я решил оставаться при факте… [Там же, 222].

Этот факт и есть страдание ребенка. И именно с непониманием тесно связан образ слезинки:

…понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят, и пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к «боженьке» [Там же, 220–221].

Представляется принципиальным, что бунт Ивана направлен одновременно против гармонии и истины.

Обратим внимание на другой вариант фразы о слезинке, отображенный в черновых набросках:

Если б ты создавал мир, создал ли бы ты на слезинке ребенка с целью в финале осчастливить людей, дать им мир и покой? и для этого необходимо непременно было замучить лишь всего-то одно только крохотное существо, вот то самое, било себя кулачонками в грудь и плакало к богу <нрзб.>. Слезы ребенка (я только про ребенка говорю). Нет, если ты честен, стоит мир кулачонка? [Акад. ПСС, XV, 229].