Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

…при разумно подобранном чтении «хорошие художественные произведения», говорит Л. Е. Оболенский, «открывают пред ребенком жизнь и душу других людей <…>», отлагают в душе ребенка все больше и больше нравственных представлений <…>, которыми и сдерживаются злые порывы. «Во всяком случае, если что причиняет всего меньше зла в мире, так это именно любовь и сострадание, хотя бы чисто рефлекторные; а что они приносят неисчислимую массу пользы, в этом едва ли можно сомневаться»220.

Корректной моделью поведения именно для кадета в ситуации утраты (перекликающейся, в некотором роде, с ситуацией Кутузова), по всей видимости, можно считать то, что описано в публикации 1840 года в написанном по-французски стихотворении В. А. Озерова Vers sur la mort du comte Anhalt221, включающем в себя строки:

Helas! tel est l’état du cadet malheureux,Privé par le trépas de son chef généreux.Il s’écrie, en pleurant: pourquoi destin sévèreM’enlevez-vous, hélas, un aussi tendre père?La bienfaisance était la vertu de son cœur,Et dans notre bien être, il mettait son bonheur.Quoi! sa vie, aux bienfaits constamment consacrée,Dut-elle pour la mort ne pas être sacrée?..222

Эти тексты, выбивающиеся из уже на тот момент сконструированного мифа (который развивается в журнале в текстах о Петре I) о неустрашимом и всегда стойком русском полководце, на наш взгляд наиболее ярко показывают суть ростовцевской воспитательной модели. Желая создать в корпусах семью, он предполагал важной ее частью чувства и чувствительность, обучить которым лучше всего на примере тех, на кого кадету и в дальнейшем предстоит ориентироваться и кого он уже сейчас считает важной исторической и военной фигурой. Несмотря на то что, по всей видимости, эту идею в журнале не удалось реализовать именно таким образом (своеобразный «фильтр», предполагающий отсев всего не связанного четко с военной деятельностью, сначала отмел подобные вольности, а с конца 1840‐х годов вообще упразднил поэтический раздел в журнале), подступы к ней велись изначально и достаточно активно, иллюстрируя мысль о необходимости того, чтобы «гражданин стоял выше солдата». Не сформулированная самим Ростовцевым или великим князем прагматика текстов о слезах и всего журнала (особенно в первые его годы) вполне согласуется с тем, что позже вслед за Оболенским декларирует Словинский – текст как доступный юному человеку способ «усваивать <…> представления любви, сострадания, добра, блага, чести, чтобы затем разрозненные мысли слагались в одно целое <…>; чтобы, наконец, вырабатывался идеал жизни»223. Эти публикации – не только отражение гуманистических взглядов Ростовцева и редколлегии, но и последний отголосок романтизма, который в это время уже не отвечал общественному запросу.

В момент, когда культивируемая продолжительное время до этого эмоциональность перестает быть трендом и на смену ей приходит прагматика и универсальность примеров и образов, подобные тексты изживают себя и исчезают со страниц изданий. Интересно также и то, что слезы оказались единственным проявлением того, что условно можно назвать позволительной для кадета «слабостью»; в ЖДЧ мы не находим ни одного примера того, что солдат может, например, испугаться или растеряться на поле боя. (И это, конечно, абсолютный отход от даже минимального проявления гуманистической концепции, позже развитой Толстым, в которой ни один нормальный, здравомыслящий человек не может чувствовать себя в своей тарелке в сражении, он обязательно будет теряться, как это происходит с Пьером Безуховым во время Бородина.) Журнал, ориентированный на военных, никогда бы не пропустил текста о проявлении трусости или иного недостойного чувства, однако уже понимание того, что хотя нельзя бояться, можно плакать, – достойный гуманистический порыв в среде, построенной на априорной жестокости, которая прикрыта идеей высокой миссии.

Игорь КравчукСЛЕЗИНКА РЕБЕНКА ПОД ИДЕОЛОГИЧЕСКИМ МИКРОСКОПОМШТРИХИ К ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРНОГО ОБРАЗА