Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Кулачонок, скорее всего, переходит в черновики «Братьев Карамазовых» из главы «У Тихона», не вошедшей в первую публикацию романа «Бесы», точнее, из описания преступления Ставрогина в его «Исповеди». Ставрогин сам употребляет именно это слово, описывая поведение Матреши после того, как он ее растлил: «Она все махала на меня своим кулачонком с угрозой и все кивала, укоряя» [Акад. ПСС, XI, 18]. Кулачонок Матреши впоследствии начинает являться Ставрогину в воспоминаниях:

Я увидел пред собою (о, не наяву! если бы, если бы это было настоящее видение!), я увидел Матрешу, исхудавшую и с лихорадочными глазами, точь-в-точь как тогда, когда она стояла у меня на пороге и, кивая мне головой, подняла на меня свой крошечный кулачонок. И никогда ничего не являлось мне столь мучительным! <…> Нет – мне невыносим только один этот образ, и именно на пороге, с своим поднятым и грозящим мне кулачонком <…>. Вот чего я не могу выносить, потому что с тех пор представляется мне почти каждый день [Там же, 22].

Кулачонок – символ того неотомщенного и неискупимого детского страдания, которое обессмысливает всю дальнейшую жизнь Николая Всеволодовича.

Кулачонок был включен Достоевским в окончательный текст романа, но все же этот образ из рукописной редакции «Бесов» не занял в идейной композиции сцены центрального места:

…может быть, и действительно так случится, что когда я сам доживу до того момента али воскресну, чтоб увидать его, то и сам я, пожалуй, воскликну со всеми, смотря на мать, обнявшуюся с мучителем ее дитяти: «Прав ты, Господи!», но я не хочу тогда восклицать. Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к «боженьке»! Не стоит потому, что слезки его остались неискупленными. Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем, чем ты искупишь их? Разве это возможно? Неужто тем, что они будут отомщены? Но зачем мне их отмщение, зачем мне ад для мучителей, что тут ад может поправить, когда те уже замучены? И какая же гармония, если ад: я простить хочу и обнять хочу, я не хочу, чтобы страдали больше. И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. Не хочу я, наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему! Если хочет, пусть простит за себя, пусть простит мучителю материнское безмерное страдание свое; но страдания своего растерзанного ребенка она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил их ему! [Акад. ПСС, XIV, 223]

Созданную им мучительную логическую конструкцию Иван переносит «на этаж ниже», проецируя ее в дальнейшем на идеи социального переустройства, общественного блага. Вот как развивается их диспут с Алешей: