Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

«Слезинка ребенка» – не просто один из самых знаменитых образов Достоевского, но и в определенном смысле символ всей русской литературной классики, национального литературного канона как такового. На историографа «слезинки» это обстоятельство накладывает особые обязательства. Материал, отражающий рецепцию образа и его употребление в повседневной речи, поистине неисчерпаем, так что даже самый добросовестный экскурс поневоле окажется неполным. Кроме того, такой экскурс неизбежно выйдет за рамки историко-литературного исследования, кренясь то в сторону различных гуманитарных и общественных дисциплин, то в сторону публицистики. Тем не менее мы попробуем выделить наиболее характерные тенденции в восприятии интересующего нас образа.

Начнем с первоисточника. В романе «Братья Карамазовы» (1880) слова о «слезинке хотя бы одного замученного ребенка» возникают в монологе Ивана Карамазова, обращенном к Алеше в главке «Бунт» книги пятой «Pro и contra». Главка продолжает сцену в трактире, которая начинается в предыдущей главке с характерным заглавием «Братья знакомятся». Зная друг друга с детства, братья лишь накануне роковой поездки Ивана в Москву делают попытку по-настоящему сблизиться, обменявшись взглядами на «предвечные вопросы».

Ты из‐за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? – не без иронии спрашивает Иван младшего брата. – Чтобы допросить меня: «Како веруеши али вовсе не веруеши?» – вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так? [Акад. ПСС, XIV, 213].

Иван Карамазов задается вопросами о смысле человеческих страданий и возможности их искупления. Мерилом для героя романа становятся страдания маленьких детей. Иван разворачивает перед Алешей свою галерею так называемых фактиков – свидетельств звериной жестокости взрослых по отношению к детям. В эту мрачную коллекцию попадают каторжник, зарезавший нескольких детей; турки, закалывающие штыками и расстреливающие младенцев на глазах у матерей; образованная супружеская пара, со сладострастием секущая сучковатыми розгами собственную семилетнюю дочь; пятилетняя девочка, которую на ночь запирают в отхожем месте и мажут лицо калом; наконец, дворовый мальчик, которого отдают на растерзание охотничьим собакам по приказанию барина. Иван видимо удовлетворен эмоциональной реакцией Алеши, который в тихой ярости говорит, что барина, предавшего ребенка мученической смерти, надобно расстрелять [см. Акад. ПСС, XIV, 221].

В классической работе А. С. Долинина бунт Ивана понимается как бунт непосредственно против Бога, за который следует небесная кара – безумие224. Интерпретация Долинина основана на внимательном изучении подготовительных материалов к роману. Исследователь был искренне заворожен духовной и интеллектуальной мощью Ивана Карамазова. Для Долинина он – убежденный, воинствующий атеист. Моральное и психологическое поражение Ивана, с точки зрения литературоведа, – следствие пагубного преобладания идеологической тенденции над гениальным замыслом. Здесь Долинин следует тому взгляду на личность и творческую эволюцию Достоевского, который был выражен еще Л. П. Гроссманом в работе «Достоевский и правительственные круги 70–80‐х гг.» (1934). Ср.:

Богоборческая философия Ивана Карамазова и вся его критика евангелия, являя высочайшие вершины интеллектуальных бунтов, не могут поколебать прочных позиций политической реакции, глашатаем которой выступает в своем последнем романе Достоевский225.

Эта интерпретация, однако, может быть оспорена. В разговоре с Алешей Иван несколько раз заявляет о своей готовности принять Бога, пусть эта готовность выражена в парадоксальной форме: