Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Финальный вывод из этой цепочки наблюдений, по-видимому, неминуемо должен выходить за рамки строго научной методологии, смещаясь в сторону авторской публицистики. «Слезинка ребенка» в самом деле оказалась ценнейшим химическим реактивом. Российское общество сегодня само попало прямиком в сюжет Достоевского, где можно на собственном опыте испытать переход через страдания невинных жертв. «Ответственность» русской классической литературы за вовлечение целого европейского континента в «карамазовский» эксперимент – предмет популярных досужих споров. Вместе с тем наблюдаемая нами радикальная инструментализация классических сюжетов, волюнтаристское распоряжение литературным каноном куда больше напоминает его деконструкцию. Здесь стоит вспомнить одно из эссе Э. В. Лимонова, впоследствии горячо поддержавшего ирредентистскую политику в Донбассе. В тексте под названием «Трупный яд XIX века» Лимонов писал:

Утверждаю, что именно потому, что Россия потребляла Чехова, Толстого, Пушкина, Достоевского в лошадиных дозах, именно поэтому мы – отсталая, терпящая поражение за поражением держава414.

Лимонов утверждал, что русская литературная классика лишена здорового, бунтарского, фашистского начала – именно поэтому дряхлевший советский режим, не допуская к отечественному читателю «ни Селина, ни Миллера, ни Андре Жида, ни Жана Жене, ни „Золотую ветвь“ Фрэзера, ни „Майн кампф“ Гитлера, ни „Восстание против современного мира“ Эволы»415, искусственно удерживала его в плену «анемичной», «чахлой» русской классики. Лимонов не скупится на хлесткие оценки:

Достоевский из своего опыта дрыгания в паутине христианства создал вторую часть «Преступления и наказания» и осквернил свою же книгу, начатую великолепно, и своего уникального героя – Раскольникова416.

Герои Чехова все чего-то ждут, декламируют, не едут в Москву никогда, хотя нужно было с первых минут первого действия спалить на хуй вишневый сад и уехать в Москву первым же поездом417.

Холмогоровское «добро со скорострельными ружьями»418 – это и есть желание в очередной раз исправить ошибки классиков, смыть с них «позорную» детскую слезинку.

Но можно ли ее смыть?

Константин А. БогдановСТИХОТВОРЕНИЕ ИГОРЯ СЕВЕРЯНИНА «В ПАРКЕ ПЛАКАЛА ДЕВОЧКА…»КРАТКИЙ КОММЕНТАРИЙ

1

Отношение к поэтическому творчеству Игоря Северянина было и остается, мягко говоря, сложным. Мало о каком другом русскоязычном поэте можно сказать, что оценки стихотворений и самой личности их автора в глазах его современников – читателей и критиков – были настолько радикально противоречивыми. Игорь Васильевич Лотарёв (1887–1941), вступивший на литературное поприще под «региональным» псевдонимом Игорь-Северянин419, вызвал шквал похвал и хулы, отголоски которого не стихли по сей день. В глазах почитателей Северянин – «истинный поэт, глубоко переживающий жизнь и своими ритмами заставляющий читателя страдать и радоваться вместе с собой» (В. Я. Брюсов), «самобытный и красочный лирик» (Иванов-Разумник), владеющий «даром поющей речи» (В. Гиппиус)420, демонстрирующий богатство ритмов, «обилие образов, устойчивость композиции, свои, и остро пережитые темы»421, «волю к свободному творчеству» (Ф. Сологуб), языковое своеобразие, современность и музыкальность (В. Ходасевич)422. В глазах критиков (которыми часто становились былые почитатели) поэзия Северянина – пример «стихов безнадежно плохих, а главное, безнадежно скучных», образец «наивной самовлюбленности», «чудовищной пошлости», «безвкусия», умственной ограниченности и необразованности (В. Я. Брюсов), «кривлянья и ломанья» (Иванов-Разумник), фиглярства, «будуарного сюсюканья», трафаретности и вульгарности (М. Волошин), мещанства и вырождения литературы423. «Игорь – худшая часть плебейской поэзии» (М. Моравская)424. С годами, по мере появления все новых сборников поэта, негативных отзывов о поэзии Северянина становится больше425, пока – попутно поступи все более непоэтической эпохи – их не сменяет снисходительное или равнодушное молчание.