Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Искусство Гойи, так же как искусство Достоевского, – утверждала Зонтаг, – представляется поворотной точкой в истории нравственности и сострадания: оно так же глубоко, подлинно и требовательно. Гойя устанавливает в изобразительном искусстве новый уровень отзывчивости к страданиям. <…> Перечень военных жестокостей задуман как атака на чувства зрителя401.

В критике военной фотографии, как она описывается в эссе, можно найти что-то общее с нападками на «эксплуатацию слезинки ребенка» современной публицистикой:

Под лавиной изображений, которые некогда потрясали и возбуждали негодование, мы теряем способность реагировать. Сострадание, которое нагружается без конца, немеет. Таков привычный ныне диагноз. Но какое из него вытекает требование? Показывать бойню, скажем, только раз в неделю? <…> Никакой экологии изображений не будет. Никакой Надзорный Комитет не установит норму ужасов, чтобы сохранилась свежей способность переживать увиденное. Да и самих ужасов не убудет402.

Зонтаг пишет, что во время осады Сараева Вооруженными силами Республики Сербской местные жители публично обвиняли западных фоторепортеров в корыстном желании дождаться очередного удара по городу, чтобы снять больше трупов.

Другую аналогию можно увидеть в спорах о немецкой послевоенной мемориальной культуре, которые, в частности, разбирает в своих работах Алейда Ассман. Одним из направлений критики немецкого подхода становится рассмотрение памяти о гитлеровской эпохе как негативного учреждающего мифа германской нации на новом историческом этапе. Фиксация на преступлениях нацистской эпохи вычеркивает из коллективного сознания немцев иные исторические эпизоды (в том числе антигитлеровское сопротивление внутри самой Германии) и мешает обществу, преодолевая травмы прошлого, двигаться вперед403. Анализируя восприятие насилия, известный философ Славой Жижек приходит к парадоксальному заключению: «…подавляющий ужас насильственных действий и сочувствия жертвам неумолимо оказывает отвлекающее воздействие, мешая нам мыслить»404. Современные СМИ представляют потребителю массовой информации бесконечную вереницу жертв, большинству из которых он не сможет «помочь» ничем, кроме ритуального возмущения. Показывая глубокое внутреннее родство между таким дискурсом и режимом чрезвычайного положения, Жижек пишет о способности нашего сознания адаптироваться к творящемуся вокруг злу, насилию. Ключевой механизм этой адаптации – жест «фетишистского отрицания»: «я знаю, что творится зло, но в то же время я этого как будто не знаю»405. Без этого жеста ни один левый интеллектуал не мог бы воспринять позитивный исторический опыт Великой французской революции или советского модернизационного проекта. Ни разу не упоминая Достоевского, Жижек фактически говорит о праве забыть про слезинку ребенка ради общего блага:

Возникает вопрос: не должна ли всякая этика опираться на такой жест фетишистского отрицания? Не должна ли даже самая универсальная этика провести черту и пренебречь определенными страданиями?406