Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Вопреки тому месту, которое занимает Достоевский в национальном культурном каноне, а также стопроцентной узнаваемости цитаты о «слезинке» этот образ нередко экзотизируется. Иван Карамазов провозглашается идейным и духовным оппонентом (если не врагом) самого Достоевского, носителем чуждых и опасных ценностей. Идея принципиальной недопустимости частной жертвы во имя великой цели безошибочно опознается как угроза не только для революционных и реформаторских замыслов, но и для популярных в путинской России этатистских и имперских настроений. Востребованность образа публицистикой эпохи перестройки (достаточно вспомнить работы Ю. Ф. Карякина) сменилась резким его отторжением, созвучным преобладающему в обществе негативному отношению к эпохе Горбачева. Будучи отделена от патриотической позиции самого классика, «слезинка ребенка», как мы писали выше, ассоциируется с «ложным», «лицемерным» человеколюбием и прекраснодушием, индивидуалистическими и пораженческими ценностями, которые навязываются России извне. В этом смысле образ Достоевского приходит в разительное противоречие с теми основными компонентами современной российской идеологии, которые выделяются социологами, литературоведами, культурными антропологами. Целый ряд исследователей пишет о культивируемом в публичной риторике запросе на искренность. «Политика искренности» путинской России базируется на представлении о лицемерии, трусости и взаимном недоверии как о доминирующих стратегиях международной политики. Закономерным результатом такой практики становится безволие мировой элиты и дисбаланс – гегемония одних стран в ущерб другим. Запрос на подобную самопрезентацию роднит таких политиков, как Владимир Путин в России и Дональд Трамп в США. Оба президента (Трамп занимал эту должность с января 2017 по январь 2021 года) пытались создать о себе впечатление как о дерзких правдорубах, способных принимать важные стратегические решения и договариваться с партнерами поверх установленных приличий и господствующих условностей407. В 2017 году В. Ю. Сурков, занимавший тогда пост помощника Президента РФ и давно пользовавшийся славой главного идеолога путинского режима, опубликовал на сайте телеканала Russia Today статью под заголовком «Кризис лицемерия», где поделился своим ви́дением исторического процесса. В конструкции Суркова лицемерие – не добродетель, но и не порок, оно лишено сколько-нибудь яркой ценностной, моральной окраски. Больше того, лицемерие уводит цивилизацию от дихотомии черного и белого в сторону усложнения оттенков и расширения палитры. Однако движение истории двухтактно: в определенные моменты цивилизации перестают справляться с собственной сложностью, после чего следует либо крах системы, либо ее «спасительная симплификация», нередко проводимая жесткой рукой авторитарного правителя408. Именно на такой кризисной развилке помощник Путина увидел американское общество, что и стало основным выводом статьи. Текст Суркова заинтересовал многих видных исследователей так называемого «российского постмодернизма», видящих в публикации RT один из его возможных манифестов. М. Н. Липовецкий именует путинский постмодернизм реакционным, фактически служащим главной задаче консервации российского политического режима. В сущности, под маской постмодернизма здесь скрыты цинизм, ресентимент, демонстративный эклектизм и имморализм409. «Мессианским цинизмом» именует базовую российскую идеологию И. В. Кукулин410. В другой статье он выдвигает гипотезу, согласно которой современный агрессивно-шовинистический стиль российской политики был отчасти подготовлен «радикально-цинической эстетикой» 1990–2000‐х годов. В определенный момент российское государство переняло нигилистический дух постсоветских субкультур, органично соединив его с превознесением Realpolitik411. Черты цинизма, «снижения и упрощения ценностных качеств», толерантности к насилию включает в себя и так называемый «комплекс жертвы», приписываемый российскому обществу социологом и публицистом Л. Д. Гудковым412. Сам по себе комплекс жертвы, по Гудкову,

есть реакция на процессы принудительной массовизации общества «сверху». <…> Данная разновидность массового общества – общество без частной инициативы и прав. Оно возникает в результате укрепления и распада тотально-бюрократической системы. Комплекс жертвы в нем – это перверсия частной инициативы, своего рода «нечистая совесть» несостоятельного частного человека413.