Slash. Демоны рок-н-ролла в моей голове

Пока я ширялся, я умудрился заложить в музыкальный ломбард все свои инструменты, включая гитару Les Paul Стива Хантера. Я убедил компанию «Маршалл» прислать мне несколько усилков, когда у нас еще была своя репетиционная студия в Бербанке, но, так как я за них не заплатил, их забрали. В принципе у меня не было ничего: три гитары, и все. Две из них были «Джексонами», причем одна изготовлена специально для меня: на ней была черная жар-птица с татуировкой Ширли, как у меня на теле. Звучала она дерьмово. Другая была прототипом Stratokaster с изогнутым верхом, который мне одолжили, а я не вернул. Это один из двух когда-либо созданных прототипов. Третья – красная «Би-Си Рич Уорлок». И ни одна из них не звучала достаточно хорошо в студийных мониторах.

Я был расстроен и сильно нервничал. Мы проделали такой большой путь, и я был твердо намерен идеально звучать в записи. Только не знал, как этого добиться, потому что денег было примерно ноль. Я пытался скрыть свои эмоции на сессиях, много пил и прыгал по студии, когда играл, – но знал, что мне необходимо как-то решить проблему и перезаписать свои партии. Другим ребятам это было не нужно – Иззи, Дафф и Стив так классно сыгрались с самого начала, что их музыке вообще не требовались улучшения.

Запись шла отлично, а вот жизнь в долине – не очень. Каждый вечер после окончания записи Том Зутаут, Аксель, Дафф и Майк отправлялись домой. Теоретически мы со Стивом и Иззи тоже должны были возвращаться в Оуквудс. Но мы так сильно перевозбуждались от работы, что нам хотелось пойти куда-нибудь, и мы быстро превратились в проблемных жителей Канога-парка. Мы решили, что где-то здесь должна быть ночная жизнь, и стали искать что-нибудь похожее на рок-клуб, паб или бар. Мы заваливались в заведения, которые оказывались то консервативными местными дискотеками, то барами с провинциальной кантри-музыкой, да и публикой такой же. Появление троицы неопрятных длинноволосых парней при обоих раскладах приводило к немедленному столкновению.

Алан тогда нанял нам в охранники парня по имени Льюис, чтобы он за нами присматривал. Льюис весил где-то от ста сорока до ста восьмидесяти кило и ездил на седане семидесятых годов, водительское кресло которого врезалось в заднее пассажирское, чтобы его вместить. Он был очень милым парнем из Хьюстона, и я любил его, правда, когда ему нужно было нас охранять, он обычно ел. У Льюиса была такая привычка – даже не знаю, как ему это удавалось, – заходить в заднюю дверь любого заведения, куда бы мы ни пошли, и получать на кухне огромную коробку еды на вынос. Ему давали большую картонную коробку, до краев забитую контейнерами со всей едой, какая только была у них в меню. Это был не какой-нибудь буррито или тако – Льюису давали полноценные блюда, причем каждого порции по четыре. Я такого никогда раньше не видел. Он нес добычу в машину, садился и ел.

Тем временем мы втроем находились внутри и то ввязывались в драки в баре, то чудом их избегали. По большей части нам удавалось отпугивать людей своей безбашенностью, но иногда это не помогало. К счастью, ни разу не было такого, чтобы нас вышвырнула на парковку толпа деревенщин, – если бы это произошло, мы бы прервали трапезу Льюиса.

Ночная жизнь в долине была настолько скучной, что однажды вечером по возвращении домой после отличного дня в студии и нескольких часов пьянства мы сделали единственное, что имело смысл: разгромили свою квартиру в стиле Кита Муна. Мы оторвали все, что не было прибито к стене гвоздями, а остальное раздолбали. Мы перевернули кровати, разбили тумбочки и оторвали кухонный гарнитур от стены. Мы разбили огромные раздвижные стеклянные двери, окна и все зеркала, стекла и тарелки. Мы разбили телевизор и шкаф, в котором тот стоял. Повсюду валялись осколки. Я проснулся на диване, тоже разломанном, с ужасным похмельем, и, щурясь, осмотрел комнату.

– Твою мать, – пробормотал я себе под нос.

Как только мы с сообщниками проснулись настолько, чтобы мочь разговаривать, то договорились соврать: мол, кто-то вломился в дом, пока нас не было. Якобы в тот вечер мы вернулись поздно и вырубились, решив разбираться со всем этим утром. Это мы и рассказали Алану, когда пришли в студию, потому что к тому времени он уже стал для группы материнской фигурой, во многом похожей на Малкольма Макларена у Sex Pistols.