Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

Однако собственная стратегия Достоевского в романе опровергает его критику Базарова. Действительно, он превращает Петра Верховенского в писаревскую версию Базарова и корректирует утверждение Писарева, что такого рода человек может быть способен на самопожертвование. Но Петр Верховенский – не единственный наследник Базарова, и даже не самый главный. Главным должен был быть Ставрогин, князь, которого, как отмечает Э. Васиолек, не понимал и сам Достоевский, бесконечно перерабатывая его образ в черновиках[334]. Поражает в этом персонаже то, что Достоевский не упрощает его, как это делает Писарев в отношении Базарова. В какой-то момент в черновиках он сравнивает его с гоголевским Ноздревым в «Мертвых душах».

NB. Человек легкомысленный, занятый одной игрою жизнью, изящный Ноздрёв, делает ужасно много штук, и благородных, и пакостных, и он-то [персонаж, чью сюжетную судьбу Достоевский обдумывает. – Д. О.] вдруг и застреливается, между делом слушает Голубова (один раз).

Только пустой и легкомысленный, а под конец оказывающийся глубже всех человек, и больше ничего[335].

В другом месте, когда Достоевский пытается определить масштаб своего героя, он представляет его иначе: «И т. д., всякому свой эпитет, а главное – о Князе. Крупные две-три черты. И, уж конечно, он не идеал, ибо ревнив, упрям, горд и настойчив, молчалив и болезнен, т. е. грустен (трагичен, много сомнений)»[336].

Это байронический Ставрогин. В итоге, поскольку Достоевский так и не решается окончательно предпочесть одну версию Ставрогина другой, он создает смесь Ноздрева и Байрона, точно такую же, как охарактеризовал Базарова Степан Трофимович.

Привитая гоголевской фигуре байроническая ветвь делает Ставрогина «трагичным», и это отличает его от Кармазинова, с образом которого в черновиках Достоевский ассоциирует именно недостаток трагизма[337]. Ставрогин не может быть счастливым и удачливым нигилистом, поскольку этот образ составлял часть «Жития Великого грешника» – мастерского замысла Достоевского, наиболее близкого «Бесам», но так никогда и не воплощенного. Герой этого сюжета, с которым Достоевский в значительной степени отождествлял себя самого, должен был быть искателем истины и основ моральной добродетели; в то же время он должен был быть просвещенным, умным и способным к самым глубоким жизненным переживаниям, включая все страсти и искушения, которым вообще подвержен человек. В своих уже цитированных ранее положительных характеристиках Базарова Достоевский признавал его духовное родство в исканиях с Великим грешником, невзирая на то, что идеология Базарова скрывала от него правду о самом себе. Трагедия такого героя, как писал Достоевский чуть позднее о типе Подпольного человека, заключается в том, что он знает о существовании добра, но утратил веру в возможность его достижения[338].

Статьи Страхова о Тургеневе как источник «Бесов»

Итак, Достоевский извлекает пользу из лучших литературных произведений Тургенева, даже когда в «Бесах» его окарикатуривает и оскорбляет как личность. Последняя часть изложения сложной трактовки Тургенева в романе Достоевского касается одного из ее возможных источников: речь о статье Н. Н. Страхова «Два письма Н. Косицы», появившейся в журнале «Заря» в сентябре и декабре 1869 года[339]. Хотя вопрос о влиянии Страхова на Достоевского в достаточной степени изучен, мне это влияние представляется недооцененным; можно быть уверенными, что эти два «письма» Достоевский внимательно прочитал. В 1871 году, имея в виду время, когда они были опубликованы, он писал Страхову:

Нет, так нельзя, Николай Николаевич. Вы не можете бросать так Ваше большое дело. [Страхов подумывал о переходе от критики к переводу. – Д. О.] У нас нет критика ни одного. Вы были, буквально, единственный. Я два года радовался, что есть журнал [ «Заря»], главная специальность которого, сравнительно со всеми журналами, – критика. <…> Я упивался Вашими статьями, я ваш страстный поклонник и твердо уверен, что у вас есть и кроме меня достаточно поклонников и что во всяком случае надо продолжать[340].