Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

Персонаж в «Бесах», на которого подлинный Тургенев более всего похож, – Ставрогин. Как и Ставрогин, подлинный Тургенев тоскует по добродетели, или идеалу, но не надеется на возможность его достижения. Как и Ставрогин, он одержим, опять же в понятиях и категориях Страхова, «бесом» анализа и негативизма; в лучших его произведениях его приверженность анализу глубока и искренна. Могла ли повлиять метафора Страхова из рецензии на «Отцов и детей» на выбор Достоевским названия для романа? Этого, конечно, нельзя знать наверняка, но сам метафорический язык устанавливает связь между Страховым и Достоевским.

Можно представить русскую культуру Нового времени, а внутри нее русское понимание психики как стремления к цельности и разнообразные попытки ее достижения[359]. В этой перспективе Тургенев выглядит неудачником не только как человек, но и как писатель, поскольку идеи цельности в своих произведениях не воплотил; именно таким Страхов представил его в трех статьях, которые рассматривались выше. Достоевский выступил критиком Тургенева за то, что тот не взял на себя ответственности за следствия собственных поэтических прозрений. Если Тургенев отрекался от них, как сделал это в статье «По поводу “Отцов и детей”», то Достоевский в таких произведениях, как «Бесы», наследовал их, присваивал и развивал (как он это видел) до невыносимых выводов. Достоевский и современнее (в своей радикальной психологии безбожника), и традиционнее, даже можно сказать, средневековее (в своем христианстве), чем Тургенев. Тургенев напоминает античных писателей стоическим отношением к безбожному мирозданию, но это также делает его современным. Совершенно по-разному Тургенев и Достоевский походят на римского двуликого бога Януса, смотрящего и в будущее, и в прошлое.

Глава седьмаяРефлексия как инструмент понимания в русской психологической прозе

Лирический род – это, в сущности, простейшее словесное облачение момента эмоции, ритмический возглас вроде того, которым тысячи лет тому назад человек подбадривал себя, когда греб веслом или тащил камни в гору. Издающий такой возглас скорее осознает момент эмоции, нежели себя самого как переживающего эмоцию. Простейшая эпическая форма рождается из лирической литературы, когда художник углубленно сосредоточивается на себе самом как на центре эпического события, и эта форма развивается, совершенствуется, пока центр эмоциональной тяжести не переместится и не станет равно удаленным от самого художника и от других. Тогда повествование перестает быть только личным. Личность художника переходит в повествование, развивается, движется, кружит вокруг действующих лиц и действия, как живоносное море. Именно такое развитие мы наблюдаем в старинной английской балладе «Терпин-герой»; повествование в ней в начале ведется от первого лица, а в конце – от третьего. Драматическая форма возникает тогда, когда это живоносное море разливается и кружит вокруг каждого действующего лица и наполняет их всех такой жизненной силой, что они приобретают свое собственное нетленное эстетическое бытие. Личность художника – сначала вскрик, ритмический возглас или тональность, затем текучее, мерцающее повествование; в конце концов художник утончает себя до небытия, иначе говоря, обезличивает себя[360].