Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

Рассказчик в «Записках из Мертвого дома» проходит путь от страха и отвращения к народу, когда он попадает в острог, к иной точке зрения, сложившейся ко времени его отъезда с каторги[381]; он обретает способность смотреть на тех, кто его окружает, «глазами телесными и, сверх того, глазами души». Такая трансформация является второй, личной «идеей» автора в «Записках…», но она также является ключом к первой, общественной «идее» – сочувственному изображению арестантов. Да и кроме того, когда Достоевский писал «Записки…» незадолго до отмены крепостного права, ни он, ни кто-либо другой из среды благонамеренного дворянства едва ли мог превратить отравленное сословной ненавистью крестьянство в граждан новой, объединенной России. Задача писателей состояла в освобождении себя от всех проявлений, даже глубоко скрытых, собственного рабовладельческого менталитета, что требовало от них прежде всего увидеть и принять истину о себе самих, о своей стране и ее обитателях. В традиции таких книг, как «Записки охотника» Тургенева, «Записки из Мертвого дома» доносят истину о народе до читателя, показывая, как пришел к этой истине и принял ее повествователь.

Интроспективный реализм

Форма произведения отражает его двойные задачи. Серия «заметок» или «записок» позволяет Достоевскому максимально гибко включать в текст «действительность», и в то же время это интроспективные мемуары вымышленного рассказчика, у которого есть имя и краткая история, приведенная во «Введении» вымышленным редактором. Когда Толстой, большой поклонник «Записок из Мертвого дома», приводил их в статье «Несколько слов по поводу книги “Война и мир”» (1868) в качестве примера смешанного жанра, характерного для русской литературы, он, возможно, имел в виду особую роль повествователя в созданной Достоевским вариации очерков[382]. Со своей стороны, Достоевский чрезвычайно высоко оценивал «записки» как Толстого (особенно «Севастопольские рассказы»), так и Тургенева, и вне всякого сомнения имел их в виду, когда писал «Записки из Мертвого дома». После освобождения из заключения в 1854 году он прочитал «Записки охотника» и ранние рассказы Тургенева «залпом», они произвели на него «упоительное впечатление»[383]. В 1861 году в своем манифесте «почвенничества» («Ряд статей о русской литературе») он высоко оценил военные рассказы Толстого, которые, в свою очередь, были обязаны своим рождением «Запискам охотника»[384]. Как в «Записках из Мертвого дома», так и в предшествовавших им очерках изображены и среда, ранее читателям неизвестная, и путь познания рассказчиком этой среды.

Жанр очерков, использованный тремя авторами, включает документальные элементы. Самые «реальные» из них – потому, что язык, взятый из реальности, в отличие от запомнившихся сцен или даже характеров отдельных лиц не может быть изменен в угоду авторским идеям, – это диалектные слова и выражения, к некоторым из которых даются пояснения в примечаниях к текстам. Подобные пояснения в примечаниях встречаются в «Записках из Мертвого дома», но многие слова и выражения включены в текст без комментариев. В Сибири Достоевский вел записи в тетради, фиксируя рассказы, ситуации, характеры арестантов; в своей книге он позднее использовал более 200 из 522 записей[385]. Такие включения имеют самостоятельную функцию, которая не исчерпывается неким «поэтическим» назначением[386]. Это также относится ко многим реальным персонажам и их историям, введенным Достоевским в текст в гораздо большей степени, чем в любом другом его художественном произведении. Во многих случаях писатель может изменить их, чтобы они служили его поэтическим идеям, но многое из того, что взято из реальности, не подвергается полной трансформации, становясь отчасти иллюстрацией некоего более масштабного принципа, отчасти этой функции не выполняя. Достоевский подчеркивает ценность подобных реалий в тексте, когда в него вмешивается редактор, сообщая, что преступник, которого повествователь Горянчиков считал в первой части отцеубийцей, на самом деле им не был. Этот факт остается известным только редактору, но он скрыт от Горянчикова[387].