Солнце в воротах храма. Япония, показанная вслух

И поэтому давайте жёстко определимся. Говоря о японской нечисти, мы говорим вообще не о «ками». А о том, что в самом широком смысле называется словом «ёка́й» (妖怪). Буквально – «мистическое видение», оно же – привидение, то есть призрак как таковой.

Знаменитым японским собирателем и воспевателем классических японских ёкаев (а порой – даже изобретателем новых персоналий японской нечисти) считается художник Сигэ́ру Мидзу́ки. Как ни жаль, недавно он оставил нас и ушёл к своим духам – в мир иной. Но за всю долгую жизнь (1922–2015 гг.) внёс такой огромный вклад в культуру общения с Потусторонним, что обрёл поистине мировую известность, а в Японии стал национальным героем. К сожалению, в русскоязычном пространстве о нём знают мало, поскольку работал он, в основном, в жанре «манга», – а любые комиксы у нас, увы, традиционно не воспринимают всерьёз. Хотя несколько сборников его сказок с картинками вышло на русском языке, что для знакомства с японским подсознанием уже огромный шаг вперёд.

Этот гениальный мангака-фольклорист в поисках «местных страшилок» изучил сотни, если не тысячи деревушек по всей Японии. Просто приезжал в очередную японскую глухомань и начинал спрашивать: а какая в вашей деревне главная «пугалка» для детей? Одноногий зонтик? И как он выглядит? Одноглазая сандалька? С ручками или без?

Постепенно Мидзуки-сэнсэй собрал огромную галерею портретов человеческих страхов. Которые он визуализовал – и превратил в героев своих историй, на которых выросло уже несколько поколений японских детей. В Японии все эти монстры популярны ничуть не меньше, чем «наши» карлсоны, винни-пухи и гены с чебурашками, и цитируют их с одинаковой улыбочкой как будущие взрослые, так и бывшие дети.

Так, начиная с 1960-х гг. и до наших дней, сначала самим сэнсэем, а потом и его учениками создано уже более 200 мультфильмов (включая три сериала) про одноглазого мальчика Китаро́. Этот мальчик родился на кладбище, и его воспитали духи из соседнего леса. Поэтому он – единственный посредник, к которому люди могут обратиться, если нужно договориться о чём-нибудь с обитателями «того света».

Разумеется, все эти разные японские деревни общались со своими лешими и кикиморами с незапамятных времён. О том, чего бояться в той или иной деревне, люди узнавали от бродячих рассказчиков. Эти люди ходили между деревнями, как ходячие газеты, и разносили последние новости о самом главном, что происходило в окружающих сёлах и городах. Например, о том, что жена сёгуна в городе И́дзу изменила с гостившим у него князем, за что муж утопил её в колодце. И с тех пор, говорят, изо всех колодцев Идзу по ночам доносится её стон… Где тут собственно информация, а где – подсознание рассказчика? Сам ёкай не разберёт! Но приблизительно так и начали появляться устные рассказы о сверхъестественном.

А к XV–XVI вв. в Японии распространилась грамотность. В каждом городишке появились грамотеи, которые записывали законы, считали собранный рис и фиксировали, кому, за что и сколько платить. Но помимо этих, чисто прикладных обязанностей, писцы старались фиксировать и самые горячие «новости», услышанные от бродячих «людей-газет». В том числе и страшные рассказы о привидениях.

Так появился кайда́н.

Кайдан (怪談, букв. «байки о призраках») – фольклорный жанр, призванный испугать слушателя, рассказать о встречах со сверхъестественным – привидениями, демонами, ведьмами и тому подобным. Самый пышный расцвет кайданов пришёлся на период Эдо, прежде всего – на XVIII в., когда уже появился печатный станок, и любую литературу стало можно тиражировать.

Тогда же появились салонные игры вроде «клуба рассказчиков сотни страшных историй» (хя́ку-моногата́ри-кайда́н-кай). Внешне это напоминало наши игры в «Монополию» – вокруг стола собирались люди, перед ними раскладывались карточки, каждый рассказывал свою «страшилку», а потом считали, кто сколько очков набрал. А после каждой истории гасили одну из сотни свечей, освещавших комнату. И чем становилось темнее, тем ужасней звучали истории.

Любопытно, что у японцев фактически отсутствует «наша» культура анекдотов. В той или иной ситуации мы говорим: «Помнишь, как в том анекдоте?» Скажем, про Петьку с Василь Иванычем или про Вовочку хотя бы с десяток «народных» анекдотов слышали все. То есть некая база такого фольклора у нас накоплена и продолжает развиваться: в новых временах, с новыми героями, но по своим неизменным законам. Умение к месту вспомнить анекдот – сродни умению обобщать. А заодно и свидетельство, скажем так, первичного чувства юмора. Как там в детстве говорилось? «А кто не засмеялся – тот дурак»?

Анекдотов в нашем понимании у японцев нет. Захочешь рассказать на публику что-нибудь смешное – изволь сначала объявить всем собравшимся, что сейчас иностранец будет рассказывать «шутку». Причём даже называть это лучше по-английски: «дзё: ку» (joke). А то, не дай бог, кто-нибудь воспримет её всерьёз, как очередной кайдан. Объяснять потом – хлопот не оберёшься.