Сон великого хана. Последние дни Перми Великой

   -- Не было ни одного русака посреди нас, правду я тебе говорю! -- с твердостью произнес Бурмат, удивленный настойчивостью новгородца. -- А мне ведь поверить можно. Завсегда я в Покче нахожусь.

   -- Вестимо, поверю я тебе. И все мы поверим тебе, воевода. Только кто же башку снес вогулу тому, который у ворот лежит? Неужто ваш же пермянин поработал так?

   -- А это, други мои, князь поорудовал, мечом своим широко размахнулся. У него ведь силушка немаленькая!

   -- Да неужто князь ваш силач такой? Вот уж не думали, не чаяли мы!.. А мы было на человека русского положили... Ишь ты, оказия какая! Право, оказия!..

   И все хлопали руками от удивления, не ожидая встретить в Перми Великой витязя, ссекающего одним ударом человечьи головы. Микал сразу поднялся в глазах новгородцев на большую высоту, потому что редкий из них мог похвастать тем, что снес когда-нибудь "башку вражью" единым махом, как это сделал повелитель Перми Великой.

   Все русские гости -- а их было шестьдесят шесть человек -- вступили во двор княжеский, где для них стали готовить столы, чтобы угостить их теми сикасами (кушаньями), какие могли найтись под руками княгини Евпраксии и ее прислужниц в это тревожное утро.

IX

   Новгородцы не успели еще как следует попробовать княжеского хлеба-соли, как в Покчу приехал и чердынский князь Ладмер, призамешкавшийся было дома с какими-то делами.

   Ладмер уже знал все о ночном событии, потому что утром к нему был отправлен гонец с вестью о битве с вогулами в стенах Покчи, что крайне озадачило и встревожило старого князя. Этот гонец прискакал в Чердын как угорелый, крича во весь голос о поражении Асыки, считавшегося многими непобедимым и неуязвимым. Ликование всех было полное. Зазвонили даже в три единственных колокола в Иоанно-Богословском монастыре, где проживал игумен и шестеро иноков. Но народ не пошел в церковь, не находя в том душевной потребности, -- Василий же Арбузьев с товарищами успели до прибытия вестника сесть в лодки и отвалить от чердынского берега, чем и объяснилось их полное неведение о происшедшем в Покче кровопролитии.

   -- Эх, дядя, -- встретил Ладмера Микал, -- беда за бедой на нас валится! Просто хоть жизни лишайся!..

   -- Что ж делать! -- отозвался Ладмер, здороваясь с племянником. -- Надо, друг мой, духом крепиться...

   -- Знаю я, робеть нам не следует. Знаю, что плохо нам придется, ежели мы руки опустим. Но силы-то, силы где нам призанять, коли на нас враг понасядет?

   Ладмер подергал свою сивую реденькую бороденку, пожевал губами и сказал:

   -- А сила в Перми у нас найдется, князь дорогой. Была бы голова твоя на плечах по-прежнему. А с нею уж мы не погибнем.

   -- А может, погибнете скорее еще, -- усмехнулся Микал, в глубине души довольный открытою лестью дяди. -- Времена теперь приходят тяжелые. Вогулы шевелиться опять начали. С Асыкой едва мы поуправились в ночь минувшую, да и то нам поп немало помог... А без попа неведомо бы еще, кто кого поборол, ибо тьмы вогулов к Покче подступали...

   -- Слышал я про доблесть поповскую, но мало ли того не бывает, что случай людей спасает? Нельзя же честь победы попу отдавать. Не поп, а ты, полагаю я, Покчу от разорения спас. А попу посчастливилось только случаем попользоваться...

   Микал стал возражать дяде, доказывая, что не случай, а единственно беспримерная храбрость отца Ивана помогла покчинцам отогнать неприятеля, но Ладмер просто слышать не хотел о чудесном заступлении Божием за погибающий городок, почти уже взятый вогулами... Ладмер был упрямый старик, принявший православие не по сердечному влечению, а по примеру старшего князя, от которого нельзя было отстать. На христианство он смотрел презрительно, разделяя мнение большинства пермян, что русская вера губит Великую Пермь, поставленную в крайне тяжелые условия во всех отношениях... На Микала резкие отрицания дяди произвели впечатление ушата воды, вылитой ему на голову, что заставило покчинского владетеля как будто даже поколебаться в своем убеждении о происшедшем чуде, удостоверяемом показаниями пленных вогулов.

   -- Ну, ладно, оставим этот разговор на время недолгое, -- сказал он нерешительным голосом, не глядя в лицо Ладмера. -- По-моему, одно хорошо, что жару Асыке мы задали. Попомнит он, собака поганая, каково в Покче его приняли. А отца Ивана мне жалко до слез, право слово! Не мог ведь оборонить я его от злодея проклятого... Погиб он смертью мученической... А слышь-ка, дядя любезный, -- переменил тон Микал, -- прибудет ли сюда игумен чердынский мертвых хоронить, как о том с гонцом я наказывал?

   -- Прибудет, вестимо, прибудет, коли требуют. Ведь в том и работа его.

   -- А у нас работа другая пойдет, не поповская. С вогулами сумели мы управиться в ночь минувшую, теперь готовиться надо Москву встречать. А Москва ведь не чета орде вогульской, я думаю.

   -- Новгородцы помогут нам Москву отогнать, потолковать только надо с новгородцами.