Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР, 1933–1945

В городе Орджоникидзе 20 и 21 февраля 1944 г. органы НКВД зафиксировали, что в квартирах чеченцев и ингушей в ночное время продолжительное время горел свет, а в некоторых квартирах свет появлялся периодически позже полуночи. Во дворах отмечалось «хождение» чеченцев и ингушей «с непонятными тихими разговорами»[1292]. В распространенной в этом городе анонимной листовке утверждалось, что будет произведена депортация «донских казаков, кабардино-балкарцев], ингушей, чеченцев, осетин» и других народов. Слухи о грядущей депортации исходили и от руководящей номенклатуры. Некоторые функционеры ЧИАССР заранее готовились к отъезду — скупали драгоценности, похищали продукты питания и промтовары. Дошли такие слухи и до Дагестана. Секретарь Хасавюртовского райкома ВКП(б) — очевидно, чеченец по национальности — говорил: «Скоро будут переселять всех чеченцев, надо сменить фамилию, чтобы скрыть национальность»[1293].

В Кабардино-Балкарии после прибытия войск НКВД среди местного населения возникли «нездоровые настроения», связанные со слухами о выселении балкарцев, в связи с чем некоторые балкарцы пытались уйти в горы. Офицерский состав войск НКВД был вынужден провести соответствующую «разъяснительную работу», после чего отношение населения к воинским частям «значительно улучшилось»[1294].

В то же время часть местного населения готовилась к оказанию сопротивления войскам НКВД. В Ножай-Юртовском районе ЧИАССР местное население стремилось приобрести у военнослужащих оружие. Органы НКВД опасались, что «не исключена возможность нападения на наши гарнизоны и отдельных военнослужащих». Стремление к приобретению боеприпасов проявлял даже руководящий состав советских и партийных органов из числа чеченцев. При обращении к военнослужащим они заявляли: «Дай патронов, будешь жить хорошо»[1295]. Легализованные бандиты, судя по их собственным высказываниям, готовились встретить депортацию во всеоружии и оказать сопротивление[1296].

В г. Орджоникидзе 20–21 февраля 1944 г. отдельные лица из числа чеченцев и ингушей «готовились к уходу». И наоборот, были отмечены случаи прибытия чеченцев и ингушей из ближайших сел к родственникам, проживающим в Орджоникидзе, с целью уклониться от выселения. Среди ингушей велись разговоры: «В случае… выселения требованию не подчиняться, из Орджоникидзе не поедут». Чеченцы и ингуши были вооружены холодным оружием, некоторые из них — огнестрельным, с которым они появлялись в городе круглые сутки[1297]. Слухи о депортации ходили также среди представителей осетинского населения, которые «волновались и переживали, предчувствуя недоброе»[1298].

Кроме пресечения утечки информации о запланированных депортациях, командование войск НКВД уделяло большое внимание воспитанию у военнослужащих решимости подавить возможное сопротивление со стороны выселяемых людей и пресекать проявления сочувствия к выселяемому «контингенту». В случае выявления фактов сочувствия их «виновники» несли наказание. Так, рядовой И. проявил сочувствие к чеченцам, «восхваляя их законы», за что он был отправлен в Хасавюрт в комендантский взвод, а расследование его дела было передано в отдел контрразведки. Командир взвода младший лейтенант М. высказался, что «он не сможет справиться с поставленной задачей», то есть выселением чеченцев и ингушей, что было расценено начальством как «малодушие» и «слабохарактерность». За это он был отстранен от участия в операции, помещен на восемь суток домашнего ареста и затем направлен в Хасавюрт на должность командира комендантского взвода. Как «положительный факт», командование войск НКВД отмечало, что во время осуществления депортации не было отмечено «случаев проявления жалости к выселяемому населению со стороны личного состава»[1299].