Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР, 1933–1945

Еще одной специфической группой, с которой работали советские пропагандисты, были японские военнопленные. В целом отношение к ним было гуманным, условия их пребывания в лагерях — сносными[2167], а отношения с местным населением — теплыми[2168]. Активная кампания по идеологической обработке пленных японцев началась в 1946 г. через использование СМИ, создание «антифашистских комитетов» и «демократических кружков». Методы пропаганды включали в себя «световые газеты» (писались тушью на кинопленке), концертные бригады, антифашистские конференции[2169]. Хотя активных демократов и антикоммунистов среди японцев было мало (2–3 %)[2170], отмечались успехи советской идеологической обработки, так как японцы оказались восприимчивы к коммунистическим идеям. В мае 1946 г. военнопленные, находившиеся в Семеновском лагере (Приморский край), обратились ко всем военнопленным японским солдатам и офицерам, находящимся в Советском Союзе, и к японскому народу с призывом «организованно требовать создания нового демократического правительства с включением всех демократических элементов, а также предания военному суду всех военных преступников, в том числе и императора, как основного виновника возникновения этой войны»[2171]. По возвращении в Японию многие бывшие пленные отказывались сотрудничать с американской оккупационной администрацией[2172]. Например, по прибытии в японский порт Майдзуру 30 июня 1949 г. они запели «Интернационал» и выкрикивали коммунистические лозунги[2173].

Отдельным вопросом является пропаганда в отношении русского населения Маньчжурии в 1945 г. Советские власти знали, что во время японской оккупации Маньчжурии белоэмигрантская колония «работала рука об руку со злейшими врагами Советского Союза»: «Японский захватчик вступил в Харбин [в 1931 г.] к большой радости белоэмигрантской колонии. Нигде больше они не встретили такого приема. В соборах были отслужены благодарственные молебны». Белогвардейцы, по мнению советских властей, были «верной опорой японцев»[2174].

После освобождения Маньчжурии Красной армией, как отмечали советские военные органы, русская эмигрантская масса, «боявшаяся возмездия со стороны Красной армии, к тому же фактически лишившаяся центрального аппарата, не знала, что ей делать». Часть эмигрантов проявляла лояльность по отношению к Красной армии, а отдельные их представители оказывали содействие советским воинским частям. В среде эмиграции, не без влияния маньчжурских структур Русской православной церкви, которые «приветствовали… победоносное русское воинство», ходили разговоры о возвращении в СССР, однако яро антисоветски настроенные эмигранты пытались не допустить этого, распространяя слухи, что всех возвратившихся эмигрантов «будут считать белогвардейцами» и «казнят». Советская пропаганда противостояла таким измышлениям, в том числе путем издания газет и других материалов. Этим усилиям способствовал начавшийся в ноябре 1945 г. прием в советское гражданство русских, проживавших в Маньчжурии[2175].

В заключение следует особо отметить отсутствие националистических и шовинистических нот в советской антияпонской пропаганде. Даже куплет песни «Варяг», где упоминаются «желтолицые черти», в советское время не исполнялся, так как идеология интернационализма «не позволяла использовать подобные „расистские“ характеристики даже по отношению к противнику»[2176]. Тем не менее содержание советской пропаганды получило спорные оценки со стороны некоторых зарубежных ученых. По мнению американской исследовательницы К. Петроне, пропаганда провозглашала «классовую войну советского пролетариата против японского дворянства» («самураев»), с чем можно согласиться. Однако К. Петроне считает, что пропаганда педалировала и расовые характеристики японцев, отмечая их «азиатскую хитрость», описывая лица японцев как «отвратительные рожи с узкими, злобными глазами». Находит она и отрицание мужественности японцев — в частности, в описании того, как японский офицер прыгнул на спину советского лейтенанта «как кошка»[2177]. Однако, как известно, «прыгнуть как кошка» — это известная идиома (обычно не говорят «прыгнуть как кот»). Что касается карикатуры, то, действительно, в ней сложился определенный образ «врата-японца» — в очках, с прищуренными глазами, разинутым ртом и большими, выступающими зубами. Однако, на наш взгляд, он не носил уничижительных характеристик по отношению ко всему японскому народу, а утрированным образом давал характерный образ «японского империалиста», «самурая». Для пропаганды тех лет это была нормальная ситуация — то же самое, и даже намного худшее мы можем наблюдать в американских карикатурах 1941–1945 гг., где японцы изображались не только как ярко выраженные «азиаты», но и в виде крыс и змей, не говоря уже о том, что в США японцев уничижительно именовали jap или jappy («япошка»).

Глава 7Национальная политика в конце войны

Возврат к советскому патриотизму