Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

В приказе, отданном Штайнеру, не объяснялось, как это чудо произойдет, хотя Гитлер ясно понимал, что произойдет, если его приказ будет проигнорирован. Он сказал Штайнеру: «Ты отвечаешь головой за исполнение этого приказа. Судьба столицы рейха зависит от успеха твоей миссии». Аналогичное предупреждение получил генерал Карл Коллер, начальник штаба люфтваффе. Ему приказали следить за тем, чтобы весь личный состав ВВС в северной зоне поступил в распоряжение Штайнера. Офицеров, которые не подчинялись, задерживали отправление войск или делали что-либо в этом духе, казнили в течение пяти часов после вынесения обвинительного приговора. В тот день, когда Гитлер созвал совещание, чтобы обсудить план обороны, все были на месте, кроме исчезнувшего Штайнера. Взволнованный Гитлер приказал Коллеру отправить поисковый самолет. Пилот вернулся ни с чем, Гитлер разволновался еще больше и позвонил Гиммлеру. Рейхсфюрер также не располагал информацией о местонахождении Штайнера. Через несколько часов загадка разрешилась сама собой. Штайнера не могли найти, потому что он никуда не уезжал. Он все еще был в своей штаб-квартире. Гитлер был в таком отчаянии, что рухнул в кресло и начал причитать. Армия предала его, СС предали его, его генералы были некомпетентны и ненадежны. В рейхсканцелярию вызвали Геббельса, наушника Гитлера. Непонятно, что сказал министр пропаганды, который также начал подумывать о самоубийстве, но это подействовало. После разговора Гитлер стал спокойным и решительным. Он объявил, что останется в Берлине до окончания боевых действий, а затем покончит жизнь самоубийством. Он сказал, что предпочел бы солдатскую смерть, но теперь был «слишком слаб, чтобы сражаться». Любой, кто хотел покинуть бункерный комплекс, мог это сделать. Перед отъездом Геббельс сказал нескольким членам штаба фюрера, что Гитлер предложил ему перевезти его жену и шестерых детей в канцелярию и что он намерен принять приглашение. Это было странное предложение, и его последствия были настолько ужасны, что даже те, кто думал, что больше не способен чувствовать, испытали шок и отвращение.

Был вечер; сотни школ, магазинов и офисных зданий без крыш купались в лучах позднего апрельского солнца. Траудль Юнге наблюдала за происходившим из небольшой ниши внутри бункерного комплекса. «Вильгельмплац выглядела мрачно, “Кайзерхоф” рухнул как карточный домик, – вспоминала она, – а его руины тянулись почти до рейхсканцелярии. От министерства пропаганды остался только белый фасад, стоявший на пустой площади. Но небо над руинами, которое в это время дня обычно было полно американских и британских бомбардировщиков, было пустым». Это дало Юнге повод испытать чувство благодарности. До недавнего времени большинство немцев получало информацию о войне на востоке из похоронок, приходивших по почте. Война на Западе была чем-то более реальным. Немецкие мирные жители жили под британскими и американскими бомбардировками с начала 1943 года. Налеты «Ланкастеров» и «Летающих крепостей» разрушили тысячи домов, убили несметное количество мужчин, женщин и детей и породили сотни черных шуток. Любимая шутка одной фрау В., которая делила подвал возле канцелярии с несколькими другими женщинами, звучала так: <…>[273]

.

Утром 22 апреля Красная армия объявила о своем прибытии в центр Берлина мощным артиллерийским огнем, выдернувшим Траудль Юнге из глубокого сна. «С трудом можно было высунуть голову на улицу», – вспоминала она позже. Также в утреннем воздухе развевались несколько оборванных плакатов. Один гласил: «Каждый немец будет защищать столицу. Мы остановим красные орды у стен нашего Берлина». Днем группа старших офицеров прибыла в фюрербункер, чтобы посовещаться с Гитлером. Юнге спросила, кто ведет интенсивный артиллерийский огонь – немецкие или русские батареи. Офицеры притворились, что они не в курсе, и скрылись за тяжелыми железными дверями, охранявшими конференц-зал фюрера.

В течение следующих нескольких часов можно было слышать, как голоса повышаются и стихают, но понять, о чем они говорят, было невозможно. В какой-то момент появился взволнованный Мартин Борман, дал одной из машинисток документ, который нужно было напечатать, и снова исчез в конференц-зале. Около 15:00 дверь снова открылась, и гости разошлись. Гитлер неподвижно стоял в маленькой прихожей позади них. Поговарили, что он расплакался во время встречи, но, когда Юнге увидела его позже в тот день, глаза фюрера были сухими, хотя она подумала, что «он похож на собственную посмертную маску». Поведение Евы Браун было более эмоциональным. Она вскочила со стула, бросилась через комнату и обняла Гитлера, как мать, пытавшаяся успокоить испуганного ребенка. «Ты же знаешь, что я останусь с тобой, – сказала она. – Я не позволю тебе отослать меня. Я не хочу умирать, но ничего не могу с собой поделать. Я остаюсь с тобой». Вечером Гитлер молча сидел в коридоре возле своего офиса и гладил щенка, сидевшего у него на коленях.