Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Двадцать девятого мая Молотов без торжественных церемоний прибыл в Вашингтон, не подозревая, что его приезд совпал с решающим моментом в войне на Тихом океане. Ранее этим утром военно-морская разведка сообщила, что большая японская оперативная группа атаковала остров Мидуэй, протекторат США примерно в 1100 милях к северо-западу от Гонолулу. Пилот, заметивший корабли неприятеля, насчитал четыре авианосца, два линкора, три крейсера и двенадцать эсминцев. Этому могло быть только одно объяснение: Япония готовилась бросить вызов господству Америки в западной части Тихого океана. Приветствуя Молотова, Рузвельт кратко упомянул о событиях в Тихом океане; затем в сопровождении Гопкинса и переводчика Молотова, крупного рябого украинца с золотым зубом, президент и его российский гость исчезли в Овальном кабинете.

Через десять минут после начала встречи Гопкинс взглянул на Рузвельта. Президент, казалось, был чем-то обеспокоен. Он барабанил карандашом по столу и смотрел в окно. Из-за сильного украинского акцента переводчика Рузвельт едва понимал, что тот говорит. Впрочем, позже вечером президент сказал Гопкинсу, что дело было не в акценте переводчика, а в Молотове. По словам Рузвельта, он «имел дело с самыми разными людьми, но никогда раньше не встречал никого, подобного ему».

На следующее утро на встрече с Маршаллом, Стимсоном и президентом Молотов был необычайно откровенен в отношении позиции России. По его словам, Советы «надеялись выстоять и сражаться весь 1942 год», однако «Гитлер мог прислать мощное подкрепление, чтобы свести на нет все эти усилия». В такой ситуации и Великобритания, и Соединенные Штаты считали, что время играет им на руку и «события не могут выйти из-под контроля». «Это не так», – решительно возразил Молотов. Время играло на руку Гитлеру. Если Красная армия этим летом проиграет, Гитлер последует примеру Германской империи в 1918 году и перебросит свои армии на Западный фронт для решительного удара. Советский дипломат заявил, что если на французских пляжах и будет кровавая бойня, то это произойдет в 1943 году, когда союзные войска столкнутся с почти четырехмиллионной немецкой армией, а не в 1942-м, когда Германия располагала всего 20–25 резервными дивизиями в северо-западной Европе, в основном составленными из необученных новобранцев.

После того как Молотов закончил говорить, Рузвельт повернулся к Маршаллу и спросил: «Мы можем это сделать?»

«Да», – ответил тот, имея в виду, что второй фронт можно открыть уже в этом году. В тот же день, выступая перед группой курсантов Вест-Пойнта, генерал подтвердил взятые на себя обязательства. Американские войска высаживались в Англии и «высадятся во Франции», – заявил он. Это обещание стало кульминацией визита Молотова. В течение нескольких дней американские аналитики представят несколько возражений против вторжения через Ла-Манш в 1942 году, включая недостаточное количество кораблей для прикрытия. Генерал Эйзенхауэр, недавно вернувшийся из Лондона, считал, что нечего и думать о вторжении даже в 1943 году. По его словам, британцы действовали очень медленно. Третьего июня, перед отбытием из Вашингтона, Молотов попросил публично объявить дату открытия второго фронта, но Маршалл был категорически против и сказал Гопкинсу не включать дату в в публичное коммюнике. Рузвельт опередил его. В документе был указан 1942 год.

Посетив Лондон по пути домой, Молотов представил Черчиллю и Идену коммюнике, в котором говорилось, что Великобритания и Советский Союз достигли «полного согласия в отношении второго фронта в 1942 году». Это утверждение было выдумкой, но Черчилль, как и Рузвельт, считал, что на войне «правду нужно защищать с помощью лжи». В памятной записке, которую Молотов получил перед отъездом, была изложена истинная позиция британского правительства. «Мы не можем давать никаких обещаний» относительно второго фронта, поскольку «считаем, что вторжение в 1942 году, скорее всего, не будет иметь успеха». Ввиду ожидавшегося нового наступления Германии и жизненно важной англо-американской поддержки Сталин сделал шаг назад и на время замял вопрос о границах.

Как отметил более полувека назад историк Джеймс Макгрегор Бернс, Перл-Харбор не просто рассердил американцев – он сплотил и взволновал их: «Пугающие воздушные налеты, военные митинги, призывы к выпуску облигаций, новая экипировка, волнующее чувство причастности к великому общему делу – все это частично перебило горечь от недавних трагических событий».