Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Когда пришла весна, обе стороны начали готовиться к новым боям. В мае 6-я немецкая армия снова захватила Харьков в рамках подготовки к штурму Сталинграда. Последний был важным узлом связи и назывался в честь советского вождя, и Сталин направил своего министра иностранных дел Вячеслава Молотова на переговоры с Черчиллем и Рузвельтом. Коренастый, с редко меняющимся выражением лица, Молотов был идеальным воплощением советского правящего класса того времени. Его шерстяные костюмы всегда казались на полразмера меньше, улыбка была редкой, а совесть – достаточно гибкой, чтобы оправдать любые проступки. В течение 1930-х годов Молотов утвердил 372 расстрельных списка, а в конце 1940-х, когда его жену-еврейку Полину приговорили к году тюрьмы за несанкционированную встречу с подругой детства, сионистской активисткой Голдой Меир, Молотов не предпринял никаких попыток вступиться за нее. На Западе он был известен как советский дипломат, подписавший германо-советский договор о ненападении в 1939 году. На следующее утро после подписания пакта фотографии Молотова и его немецкого визави Иоахима фон Риббентропа украсили первые полосы европейских и американских газет. В этот раз визит обошелся без фотографов. Когда посол появился на Даунинг-стрит 20 мая, там был только скептически настроенный Уинстон Черчилль, жевавший сигару. Задача Молотова заключалась в том, чтобы убедить Великобританию и Соединенные Штаты открыть этим летом второй фронт, и он прибыл на Даунинг-стрит с предложением, которое, по его мнению, было бы разумной платой за такую услугу. Советский Союз временно отозвал бы свою просьбу о признании границ 1941 года в обмен на обещание Великобритании пересмотреть вопрос о втором фронте.

Дипломатический стиль Молотова не помогал делу. После первой встречи с ним Алекс Кадоган заметил, что советский посол наделен «очарованием… тотемного столба». На следующий день Молотов выдвинул еще более удивительное предложение: вторжение союзников на континент, достаточно массовое, чтобы отвлечь на запад 40 немецких дивизий. Черчилль был вежлив, но резок. «Маловероятно, что в 1942 году какое-либо наступление, даже успешное, отвлечет большое количество немецких войск с Восточного фронта», – сказал он. Эти бессмысленные жертвы никому, кроме немцев, не помогут. Не сумев решить вопрос о втором фронте, Молотов вернулся к теме границ. Но, в отличие от декабря прошлого года, у него не было козыря в виде важной победы, который он мог бы предъявить британцам. Теперь просителем был Советский Союз. Молотов действительно получил согласие британцев перед отъездом к Рузвельту, но оно не подразумевало признания границ СССР 1941 года.

Черчилль, с которым Молотов попрощался на следующее утро, был политиком, чья карьера клонилась к закату. На протяжении достославного лета 1940 года премьер-министр был путеводной звездой для всего мира. Но воздушные налеты, продолжавшиеся последние два с половиной года, нехватка продовольствия и проблемы в Парламенте снова сделали его уязвимым. Он был стареющим политиком, вынужденным преодолевать все новые и новые вызовы, а право принимать стратегические решения незаметно переходило к Франклину Рузвельту – новому лидеру союзнических сил, на встречу с которым сейчас летел Молотов.

Весной 1942 года американскому президенту было шестьдесят, и он все еще пребывал в относительно хорошей форме. У него был тайный советник Джордж Элси, сотрудник картографической комнаты Белого дома, который создал замечательный словесный портрет президента. Элси писал:

«Конгресс в целом – не всегда, но как правило – делал то, чего хотел [Рузвельт]. Американский народ поддерживал его. Он просто чувствовал, что нужно стране, чего ей не хватает, и знал, что может добиться своего. Если бы это не был его третий президентский срок, отношение Рузвельта к происходящему могло бы быть совсем другим. <…> Но он был тем, кем был – единственным президентом США, которого избирали на три срока. И, конечно, он лучше, чем кто-либо другой, знал, что хорошо для Соединенных Штатов: таково было его отношение. <…> “Все под контролем. Так оно и будет. <…> Все будет так, как я хочу”. И все признавали, что он был боссом: Стимсон, Нокс [Фрэнк Нокс, министр ВМС], Маршалл, Кинг, Арнольд [Генри «Хэп» Арнольд, командующий ВВС] – все».