Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Сила, противостоящая британцам, больше не была Африканским корпусом 1942 года. Более того, в некотором смысле она уже не была Африканским корпусом Роммеля. В сентябре, перед тем как вернуться в Германию из-за болезни, Лис Пустыни сделал длинное и мрачное признание Африканскому корпусу и его главному союзнику – итальянской армии. Суть его заключалась в том, что действия армий стран «оси» в Северной Африке были пустой тратой времени и сил, и только победа в Сталинграде или где-нибудь на юге России могла восстановить их позиции в Африке. Битва при Эль-Аламейне доказала правоту Роммеля. Британцы начали с подавляющего преимущества в людях (195 000 против 116 540), танках (более 1000 против 547) и другой боевой технике (892 против 552 единиц). (Среди историков все еще идут споры по поводу действий итальянцев при Эль-Аламейне.) В течение первых нескольких дней немецкие мины и грамотная тактика замедлили продвижение британцев и привели к большим потерям. Поскольку кампания грозила перерасти в битву до полного истощения противника, осмотрительный Монтгомери отбросил осторожность и приказал новозеландской и австралийской дивизиям атаковать опорные пункты вдоль немецкой линии обороны при поддержке британской бронетехники. Ярость британской атаки и внезапная смерть генерала Георга Штумме, сменившего Роммеля, потрясли обычно решительных немцев, которые начали общее отступление под руководством нового командующего, генерала Вильгельма Йозефа Риттера фон Томы. В ходе десятидневной битвы Германия потеряла 30 тысяч человек, а Великобритания – 13 тысяч, что подорвало репутацию Роммеля как военного волшебника. За исключением его успеха в Кассеринском проходе и нескольких незначительных побед, все оставшиеся месяцы в Северной Африке он руководил отступлением.

Падение Эль-Аламейна стало ударом для немецких радиослушателей. Секретные службы, следившие за общественным мнением, обнаружили, что по мере ухудшения ситуации в Сталинграде все больше немецких мирных жителей ждали хороших новостей от Роммеля и Африканского корпуса. В Британии и Америке газеты и кинохроника освещали высадку так, как будто битва уже выиграна. На кадрах загорелые молодые солдаты играли в футбол и бейсбол и улыбались перед десятками щелкавших фотоаппаратов. Северная Африка мгновенно сделала Дуайта Эйзенхауэра, недавно назначенного Верховным главнокомандующим союзными войсками, более известным, чем Джон Уэйн и Эррол Флинн[235], вместе взятые. Вдобавок Эйзенхауэр познакомился с французской политикой благодаря адмиралу Франсуа Дарлану, чьи титулы включали звание вице-председателя Государственного Совета, что соответствовало французскому эквиваленту премьер-министра.

Член выдающейся семьи французских военных (один из предков Дарлана воевал с британцами при Трафальгаре), до 1940 года был образцовым командиром. Дарлан возглавлял французское военно-морское подразделение в битве при Вердене, а после Первой мировой войны представлял ВМС Франции при подписании Лондонского морского договора. Умный и наделенный изрядной долей галльского обаяния, Дарлан стремительно поднимался по карьерной лестнице в 1930-х годах. Но за гладкой привлекательной внешностью скрывалась сложная личность как минимум с тремя разными лицами. Первое – свирепый французский патриот, который воевал при Вердене и не мог простить британцев, направивших свое оружие на французский флот в 1940 году. Второе – политик, который усердно работал, чтобы снискать расположение Адольфа Гитлера. И третье – талантливый исполнитель, готовый предложить свои услуги за определенную плату.

Через несколько недель после высадки Дарлан и Эйзенхауэр, который еще не был искушен в международной политике, пришли к соглашению: союзники признают Дарлана французским верховным комиссаром, что сделает его губернатором Северной и Западной Африки. Взамен адмирал прикажет французским войскам сложить оружие и наладит отношения между американским командованием и местными французскими чиновниками. В Великобритании и Соединенных Штатах знали о репутации Дарлана, и его назначение вызвало бурю негодования. Адмирал был фашистом, коллаборационистом и совершенно беспринципным человеком, который предпочел закрыть глаза, когда немцы начали отправлять французских евреев в концлагеря. Семнадцатого ноября, когда в Великобритании усиливались антидарланские настроения, Черчилль телеграфировал Рузвельту: «Должен сообщить, что [у нас] возникают серьезные опасения по поводу договоренности с Дарланом. Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь, что это может быть лишь временной мерой, оправданной исключительно военной необходимостью». На следующий день Рузвельт ответил: «Я тоже испытываю опасения по поводу Дарлана. Чувствуя, что нужно действовать быстро, только что на своей пресс-конференции я выдвинул предложение, которое, надеюсь, будет принято. <…> В ООН… никогда не поняли бы признания или воссоздания правительства Виши».