Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Лео Силард, венгерский ученый-эмигрант, который стал кем-то вроде Пола Ревира[240] для американской программы создания атомной бомбы, прибыл в Соединенные Штаты в 1938 году. К тому времени он уже был известен благодаря своей новаторской работе по цепной ядерной реакции. Однажды в 1933 году Силард стоял на углу лондонской улицы, когда ему внезапно вспомнилась сцена из «Освобожденного мира»: «Бомба вспыхнула в воздухе ослепляющим красным светом и упала, нисходящий столб пламени закрутился по спирали посреди вихря света». В этот момент, как позже рассказывал Силард, он «вдруг подумал, что если бы нашелся элемент, способный испускать два нейтрона, поглощая один, то, собрав достаточно большую массу таких элементов, в них можно было бы запустить цепную ядерную реакцию».

Также в 1938 году немецкий химик Отто Ган доказал, что атомы урана можно расщепить, и правительства Германии и СССР начали изучать возможность использования урана в военных целях. Именно в этот период интенсивных открытий Силарда посетило второе великое озарение – и имя ему было Альберт Эйнштейн. Самый известный ученый XX века был его давним другом. Несколькими десятилетиями ранее Силард и Эйнштейн совместно работали над довольно бесперспективным проектом – схемой улучшения домашнего холодильника. В конце лета 1939 года Силард снова предложил сотрудничество. Он хотел написать письмо президенту Рузвельту от имени Эйнштейна и рассказать, как атомная энергия может изменить характер войны. Эйнштейну идея понравилась, и в октябре 1939 года Рузвельт получил письмо. В нем говорилось: «В последние несколько месяцев рассматривается возможность… запустить цепную ядерную реакцию, с помощью которой будут генерироваться огромные количества энергии и большие количества новых элементов, подобных радию. Сейчас кажется, что этого можно достигнуть в ближайшем будущем». Рузвельт создал несколько комитетов для оценки использования атомной энергии в военное время. Но на дворе был 1939 год. В стране были сильны антивоенные настроения, а Рузвельт планировал баллотироваться на третий срок. Как политик, он не мог позволить себе пренебрегать общественным мнением.

Полтора года спустя программа по созданию бомбы оказалась на распутье. Британским ученым не хватало ресурсов для создания крупномасштабной программы, а в Америке, где война все еще казалась чем-то далеким, военная тема не пользовалась популярностью в научном сообществе. В марте 1941 года Маркус Олифант – атлетичный прямолинейный австралиец, профессор физики в Бирмингемском университете и член комитета MAUD – начал отправлять протоколы отчетов комитета в Вашингтон в надежде, что полученные данные вдохновят его американских коллег. Четыре месяца спустя он все еще ждал ответа от американцев. Потеряв надежду, в конце августа он сам отправился в Вашингтон на транспортном бомбардировщике B-24 «Либерэйтор Экспресс». Формально целью поездки Олифанта было обсуждение радиолокационных программ с американскими коллегами. Настоящая цель состояла в том, чтобы выяснить, почему американцы не отвечали на сообщения MAUD. Олифант нашел ответ в офисе Лаймана Бриггса, председателя Уранового комитета США. Бриггс признался, что никому не показывал отчеты. Они все еще находились под замком в его офисном сейфе. Неясно, именно на этой встрече Олифант назвал Бриггса «невнятным неприятным человечком» или сделал это заявление несколькими днями позже в разговоре с коллегами.

Ясно одно: после встречи Олифант взял дело в свои руки. Двадцать шестого августа он созвал в Нью-Йорке группу ведущих американских ученых и сказал им, что они должны сосредоточить «все усилия на создании бомбы и не имеют права работать над чем-либо другим. [Это] будет стоить 25 миллионов долларов, – сказал Олифант, – а у Британии нет ни денег, ни рабочих рук. Такое по силам лишь Америке».

Визит Олифанта вызвал цепную реакцию в американском научном сообществе. Олифант вдохновил своей идеей Эрнеста Лоуренса, лауреата Нобелевской премии и профессора физики в Беркли; тот, в свою очередь, вдохновил Карла Комптона, председателя комитета Национальной академии наук, дать оценку использованию атомной энергии в войне. Джордж Б. Кистяковский, ученый из Гарварда и специалист по взрывчатым веществам, заинтересовал идеей Джеймса Конанта, президента Гарварда и опытного химика. Джордж Томсон, бывший глава комитета MAUD, повлиял на Вэнивара Буша, инженера и научного руководителя Управления научных исследований и разработок. Томсон представил американским ученым доклад с концепцией развития ядерного проекта, но Рузвельт внес в нее одно существенное изменение. Британцы предоставили своему техническому персоналу право голоса в вопросе о том, как будут использоваться бомбы. Рузвельт оставил такое право за собой и небольшой группой подчинявшихся ему советников, в которую входили Маршалл, Гопкинс, Стимсон, Конант и вице-президент Генри Уоллес.