Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

В декабре 1941 года немецкая армия ослабила поддержку ядерной программы, чтобы сосредоточиться на оружии, которое могло непосредственно влиять на ход войны здесь и сейчас, например на реактивных самолетах и ракетах. До конца войны с ядерной программой в Германии обращались как с брошенным ребенком, волею судеб переходившим от одного правительственного учреждения к другому. В какой-то момент она оказалась в Имперском министерстве науки, воспитания и народного образования, где попала под юрисдикцию лейтенанта СС Бернгарда Руста, бывшего провинциального школьного учителя. Не зная, что делать с программой, в феврале 1942 года Руст передал ее в Исследовательский совет рейха, одно из немногих правительственных агентств, все еще заинтересованных в разработке атомной бомбы. Надеясь возродить интерес к ядерной программе, позже в феврале совет организовал мероприятие и пригласил высокопоставленных нацистов, в том числе Германа Геринга, Мартина Бормана и Генриха Гиммлера, послушать, как ведущие ученые Германии обсуждают свою работу.

Возможно, из-за того, что на мероприятии обещали подавать закуски, приготовленные с использованием синтетических жиров, большинство нацистских лидеров с прискорбием сообщили, что не смогут присутствовать. И они много потеряли, поскольку в тот день ученым было что им рассказать, особенно лауреату Нобелевской премии Гейзенбергу. Он заявил перед притихшей аудиторией, что взрывная сила «чистого урана» настолько велика, что это «совершенно невозможно вообразить». Он также отметил, что американцы занимаются разработкой бомбы «с особой срочностью». Рейхсминистр вооружения Альберт Шпеер пропустил февральскую встречу, но в июне того же года он со своим помощником присутствовал на лекции Гейзенберга по атомной энергии. Когда докладчик закончил, помощник Шпеера поднял руку и спросил, какого размера должна быть атомная бомба, чтобы разрушить город. Гейзенберг развел ладони и ответил: «Примерно с ананас». Шпеер был заинтригован, но в личной беседе тем же вечером учёному пришлось охладить его пыл. Он сказал, что хотя создание бомбы и возможно, но на производство действующего образца уйдут годы.

Шестого августа 1945 года, в день бомбардировки Хиросимы, Гейзенберг находился в Фарм-Холле, центре заключения недалеко от Кембриджского университета[241]. Когда по радио сообщили о взрыве, недоверчивый Гейзенберг начал кричать: «Я не верю ни единому слову!» История знает несколько эпизодов, ставших катализаторами запуска советской ядерной программы. Один из них произошел в мае 1940 года, когда молодой советский эмигрант, преподававший историю в Йельском университете, наткнулся на статью в воскресном номере «Нью-Йорк таймс», где говорилось о мощи ядерной энергетики. Заинтригованный, он отправил копию статьи своему отцу Владимиру Вернадскому, советскому ученому, изучавшему уран и атомную энергию.

Другой эпизод произошел в феврале 1942 года. Лейтенант Георгий Флеров, советский физик, служивший в ВВС, заметил, что западные научные журналы больше не печатают статей о делении ядер и что ученые, которые раньше активно освещали эту тему, теперь пишут о другом. Подозревая, что эти странные события связаны с британской и американской программами по созданию атомной бомбы, Флеров написал письмо уполномоченному Государственного комитета обороны по науке, чиновнику по фамилии Кафанов. Единственным, что подтверждало его подозрения, был аргумент в стиле Шерлока Холмса о «собаке, которая не лаяла». Тот факт, что ничего не происходит, может означать, что на самом деле происходит что-то действительно важное, но держится в секрете. В письме к Кафанову Флеров указал, что внезапное молчание в британских и американских научных кругах не могло быть случайностью. Как раз наоборот: «Молчание было доказательством того, что сейчас идет активная работа». Кафанов не ответил на письмо, и тогда Флеров написал лично Сталину. Не получив ответа, Флеров предложил ведущим физикам СССР организовать симпозиум по ядерному оружию. Эта идея также ни к чему не привела. В конце 1942 года лоббирование со стороны советских ученых убедило Сталина возобновить довоенную программу ядерных испытаний. Но война требовала всех доступных сил и средств, а Великобритания и США отказались поделиться своими разработками, поэтому СССР в значительной степени был вынужден полагаться на свои шпионские сети, чтобы быть в курсе британских и американских исследовательских программ. Анатолий Горский, советский разведчик, работавший резидентом в Лондоне, был особенно искушен в шпионских играх.