Справедливый приговор. Дела убийц, злодеев и праведников самого знаменитого адвоката России

По этому поводу князь В. П. Мещерский в № 28 газеты «Гражданин» за 1904 год поместил заметку следующего содержания:

«Куда же дальше на пути психопатической разнузданности и утраты понимания, что можно и чего нельзя, идти?

Передо мною № революционного издания «Освобождение», и в нем статья за подписью Михаила Стаховича.

Этот Михаил Стахович — Орловский губернский предводитель дворянства и камергер Двора Его Величества.

Статья эта, разумеется, потому явилась в «Освобождении», что она заключала в себе, по поводу преступлений по службе, совершенных полицейскими чинами пять лет назад, явный умысел г. Стаховича воспользоваться этим единичным случаем, чтобы набросить обвинительную тень на нынешнюю административную власть.

Я решился обнародовать этот возмутительный факт с целью задать г. Стаховичу вопрос: в каком отношении сбереглось у него что-либо в понимании имени русского дворянина, которое он носит?

Неужели ни в каком?

Я принужден это думать, ибо поступок, совершенный г. Стаховичем, обличает, что в нем не осталось уже ни одного чувства, ни одного принципа, к которым можно было бы обратиться, чтобы вызвать к ответу его совесть.

К патриотическим? Нет, ибо, если была искра в этом человеке патриотического чувства, он бы не мог в такое время, когда России и русским людям трудно и когда долг любви к родине велит забыть всякие личные интересы для общего с правительством служения своему Государю, своему народу, — он бы не мог, говорю я, не признать в факте сотрудничества в «Освобождении» оскорбление патриотизма, почти равное писанию сочувственных телеграмм японскому правительству.

К дворянским? Еще менее, ибо, чтобы в должности губернского предводителя дворянства, во время войны, идти в сотрудники «Освобождения», надо плевать на все дворянство, избравшее его предводителем, надо плевать на самого себя, как на предводителя дворянства и как на дворянина.

Итак, нельзя тронуть ни одной струны в этом заболевшем духовною анемиею человеке в надежде вызвать пробуждение совести: все струны заржавели».

За эту статью М. А. Стахович возбудил против князя В. П. Мещерского обвинение в клевете.

Дело слушалось в отсутствие как обвиняемого, князя Мещерского, не явившегося на суд и не приславшего представителя, так и М. А. Стаховича, бывшего в это время на Дальнем Востоке.

Как речь Ф. Н. Плевако, так и приговор Суда, признавшего кн. Мещерского виновным в клевете и приговорившего его, с применением Высочайшего манифеста, к двухнедельному аресту на гауптвахте, были встречены рукоплесканиями многочисленной публики.

Речь представителя частного обвинения Ф. Н. Плевако

Гг. судьи, я бы не хотел проронить ни одного лишнего звука в моих объяснениях и в особенности не хотел бы быть непонятым. Поэтому позвольте мне начать эти объяснения с тезисов, которые я буду защищать.

Здесь уже установлено, что статья Стаховича помещена в заграничном русском печатном органе «Освобождение» без ведома и согласия автора.

Во-первых, я буду утверждать, что не место, где она появилась, а самое содержание статьи вызвало со стороны князя Мещерского тот натиск, юридической оценкой которого мы заняты.

Во-вторых, я буду утверждать, что рознь между содержанием этой статьи и статьею князя Мещерского не есть рознь между чьим-либо поступком и его юридической критикой, не есть голос права, оскорбленного беззаконием разнузданной воли. Нет! Князю невыносимы мысли и взгляды Стаховича, как противные его миросозерцанию и его своеобразному воззрению на обязанности, историческое призвание и нравственный долг дворянина.

Я буду утверждать, что озлобление против Стаховича, как носителя иных взглядов на этот долг и иного понимания образа служения своему Царю и своей родине, толкнуло кн. Мещерского на то деяние, в котором мы видим незаконное посягательство на неприкосновенность нравственной личности обвинителя.

Я буду, далее, утверждать, что князь Мещерский избрал оружием своего озлобления печатное слово не в форме литературного спора или критики взглядов противника, а воспользовался появлением в «Освобождении» ненавистной ему статьи и, хотя имел все данные к тому, что статья эта напечатана без ведома автора и знал об этической обязанности писателя не выдавать лжи за истину и не считать истиной своих заведомо неверных искажений факта, — приписал Стаховичу сотрудничество в нелегальной прессе.

И, наконец, я буду утверждать, что князь обстоятельно сообразил в момент своих нападок на Стаховича и то, что его статья может тяжело отозваться на его враге, может вызвать в одних лицах, и лицах сильных в сферах власти, убеждение, что Стахович и впрямь изменник и враг строя и друг врагов его, а в других, его избранниках, — что он клятвопреступник и двоедушный общественный деятель.

Перехожу к первому тезису.