Справедливый приговор. Дела убийц, злодеев и праведников самого знаменитого адвоката России

Повторяю: не нам судить об удаче или неудаче принятого метода. Но вот что несомненно. Во времена, когда объявляют существование заразной болезни, а организм и отдельные молекулы его — неспособными к борьбе за существование, крик: вот зараженный, вот зачумленный, вот человек идет в одежде, которую я вчера видел на заразно-больном, — страшен и опасен. Врачи, озабоченные оздоровлением целого, легко справляются с частичными случаями сомнительного состояния: они удаляют из жилищ с заразными и сомнительных, они сжигают в дезинфекционных очагах и то, что заражено, и то, что кажется таким…

В такое время с словом публичным надо обращаться трепетно и честно.

Я забыл сказать, что, приписывая Стаховичу измену долгу и присяге, князь Мещерский сравнил его мнимый поступок с сочувственной телеграммой русского подданного японскому микадо.

За это ядовитое сравнение, за это отрицание в Стаховиче права быть русским и любить более всего на свете свое, князю Мещерскому отомстила судьба, — и как отомстила!

Тяжелый год переживаем мы, сыны отечества: наша лучшая молодая кровь льется за дело страны. Орошена русская земля потоками слез и благословений, с которыми провожали мы близких сердцу на великое служение.

Но между нами не все только плакали и рыдали. К гордости и славе Русской земли, не исключительными единицами, а тысячами поднялись добровольные труженики, заявившие, что сердца их не тут, а там, с ведомыми и неведомыми страстотерпцами-воинами.

Они полетели к ним, они окружили своими заботами умирающих от ран. Не зная устали и утомления, они вырывают у смерти ее победы, борются за эти чудные жизни и не думают только о своей.

Мы гордимся ими и для нашего права на уважение потомства сохраняем списки этих великих людей. И что же: имени патриота князя Владимира Петровича Мещерского мы не находим там;..

Но среди святых граждан и гражданок страны внесено имя Михаила Стаховича. И разве один Искариот решится своим змеиным языком изречь хулу на их подвижничество!

И это — изменник, и это — худший сын сословия, это — враг земли родной!

Нет, сколько бы ни исписал бумаги князь, не краснеющий и бесстрастный, он не докажет честно мыслящим русским людям, что нежелательны Стаховичи и нужны только Мещерские. Довольно с нас и одного Мещерского, дай Бог побольше таких людей, как Стахович. Тогда мы встретим их и на ратном поле, умирающими за родину, и в лазарете, утоляющими раны и боли мучеников, и в мужах совета, говорящими смелую правду.

Отсутствие князя Мещерского налагает на нас только одну обязанность: предоставить суду определить меру заслуженной им кары, не внося в этом смысле ни одной прощальной фразы.

Осуждение князя Мещерского нужно нам, как символ, как оправдание нашей веры в правосудие, чтобы дышалось свободно честным сердцам и задыхалось от собственного яда клевет недобросовестное, лживое слово, на какой бы бумаге оно ни было написано, на серой ли, из обихода мужика, или на глянцевой, с княжеским гербом, как это сделал князь Мещерский.

Оцените же поступок князя, и к его древнему имени пусть добавят и имя клеветника!

И никто никогда не смоет этого указания на его подвиг!..

Дело Севских крестьян, обвиняемых в участии в преступном скопище

В июне и июле месяцах 1905 года на выездной сессии Харьковской Судебной Палаты в особом ее присутствии, с участием сословных представителей рассматривалось несколько однородных дел, возникших на почве так называемых аграрных беспорядков.

Первым из них слушалось дело о разграблении крестьянами имения барона Мейендорфа при селе Погребах, Севского уезда.

Этот процесс должен был служить введением в целую серию других аналогичных дел и установить точки зрения сторон и самой Палаты на общий характер крестьянского движения.

В качестве одного из защитников крестьян в процессе участвовал Ф. Н. Плевако.

Крестьянские беспорядки в имении барона Мейендорфа были простым отголоском того, что происходило по всему уезду, и не были вызваны никакими специальными причинами. Формы, в которые вылилось в данном случае общее раздражение крестьян, также не заключали в себе никаких особенностей.

Вечером 18 февраля, т. е. приблизительно на десятый день с начала погромов в уезде, большая толпа крестьян подошла к амбарам барона Мейендорфа, сбила замки и расхитила около 3000 пудов зерновых хлебов, несколько десятков пудов шерсти и кое-какое другое имущество.

Прибытие властей и войск, сопровождавшееся сечением крестьян, мало содействовало обнаружению виновных. Только дознание, произведенное позже и не сопровождавшееся никаким насилием, обнаружило 29 участников погрома, которые не только чистосердечно во всем признались, но возвратили и все имущество, похищенное в день погрома.

30 июня 1905 г. дело по обвинению этих 29 крестьян в преступлении, предусмотренном ч. 1 ст. 2691 Уложения о наказаниях, слушалось особым присутствием Харьковской Судебной Палаты под председательством Старшего Председателя Палаты Соллертинского.