Справедливый приговор. Дела убийц, злодеев и праведников самого знаменитого адвоката России

Но нет ничего больнее, ничего мучительнее, когда та же стража разобщает отца от детей и бросается душить их, идущих выплакать на родной груди свои многолетние скорби.

Их антиподы не то: они ненавидят, что любят те. Я сказал бы — и любят то, что ненавидят те, но я сомневаюсь в их способности к любви.

Будь она у них, они поняли бы, что взаимное недоверие, опорочивание и опозоривание, литературный донос и искажение фактов не могут исходить из чистых источников. Они поняли бы, что это — та проклятая рознь, которая и в XX веке, как и в печальной памяти удельный период нашей истории, парализовала и обессиливала русское общество.

И как она ужасна! Когда Бог посылает нам испытания, когда сознавая грех свой, мы хотим сплотиться и добыть славы и чести земле своей, язвы многолетней розни сказываются: мы принуждены удесятерять свои усилия там, где, будь иное, нам легко бы давался тот подвиг, которого ждет от нас, от каждого, по жребию его стояния, и Царь, и Отечество…

И — апостол попятного движения не вынес свободного слова. Он сказал свое в намерении смыть врага. Ему нужно клич кликнуть по всей земле о Стаховиче, как о человеке, достойном порицания и нравственного осуждения, как о человеке, способном, стоя на одной из высших ступеней государственной лестницы, в первых рядах своего сословия, правой рукой изображать крест во свидетельство честного и верноподданнического служения Державному Вождю, а левой рукой стучаться в клуб революционно настроенных людей и шептать им: я ваш, я там лгу, я там в роли передового разведчика вашего полка.

А для того, чтобы это опозоривание честной личности было веско, князь делает такой прием: он не сообщает читателю, что же в самом деле сказал Стахович. Ведь появись в органе «Освобождение» чья-либо статья, в которой русский человек, не скрывая своего имени, упрашивал бы пишущих там авторов и корреспондентов бросить их затею, идти домой и вместо волнующих и выводящих из колеи спокойной работы статей, отдаться той деятельности, которая, без скачков и подражаний, своими путями приведет нас к постепенным культурным успехам, если бы автор взывал не только к русским идеалам, но вплетал бы в них долю из миросозерцания князя, — ведь такая статья не знаменовала бы измены и ренегатства.

Князь Мещерский знает это и поэтому просит читателя верить, что Стахович — сотрудник этой газеты и, сотрудничая, порицает русскую власть, сотрудничает так, что из его поступка видно, что в авторе не осталось ни одного чувства, ни одного принципа, к которым можно было бы обратиться, чтобы вызвать к свету его совесть.

Князь уверяет читателя, что это сотрудничество таково, что знаменует собой отсутствие патриотизма, забвение долга, презрение к сословию и врученным ему сословием полномочиям.

Стахович, по словам Мещерского, изменил заветам предков и даже клятвопреступник, ибо изменил присяге. Стахович совершил ведомые князю Мещерскому деяния, которые обязывают его снять с себя и полномочия, и внешние знаки оказанного ему Двором и сословием доверия. Князь заканчивает обращением к дворянству, подсказывая ему, что их предводитель совершил деяния, несовместимые с доверием их к нему.

Но этим не кончилась игра. Прием князя, сверх того, заведомо недоброжелательный. Вы помните, в какое время появилось мнимое разоблачение князя. Я оценю значение этого момента в данном деле.

Когда в стране не все благополучно, носители власти озабочены умиротворением волнующих настроений, они, подобно докторам у постели трудно больного, пробуют ряд лекарств и ряд медицинских методов, в надежде хорошего результата.

Я не поверю, чтобы между ними стояли желающие смерти общественного организма. Но между их методами есть такие, которые вместо оздоровления ведут к ухудшению недуга.

Общество же — что организм: оно бывает в горячках и лихорадках, в параличе и с увечьями, возбужденное или подавленное. И его лечат на разные лады, идущие к цели и ошибочные, удачные и неудавшиеся, своевременные и запоздалые, применимые к данному организму и неприменимые. Между средствами есть и диета, и предписанный песле утомления покой, есть рекомендация путешествии на берега морей, есть общий массаж и ампутирование больных членов организма.

Который метод прав — не нам и не в настоящем собрании судить. Для этого существует суд истории и науки и спокойного общественного мнения.

Но вот что важно. В пережитые нами годы практиковался или пробовался на организме хирургический метод. Все кажущееся зараженным или заражающим устранялось из организма: в собственные оздоровляющие силы его потеряна была вера, и вместо гигиены и обыденной терапии в ходу были операции и medicamenta heroica.