Справедливый приговор. Дела убийц, злодеев и праведников самого знаменитого адвоката России

Все обвиняемые признали себя виновными. Судебное следствие установило, с одной стороны, отсутствие ближайших и местных поводов к погрому, с другой, — крайне тяжелое экономическое положение крестьян, обусловленное недостаточным земельным наделом, отсутствием на месте заработков и общими правовыми и культурными условиями.

Прения сторон по необходимости приняли характер дебатов об имущественном и правовом положении крестьянской массы. В них уже чувствовались настроения, развивавшиеся в обществе в промежутке между 18 февраля и 17 октября 1905 г. и намечались контуры будущих программ и партий.

Представителем «гуманного обвинения, обезоружившего» защиту, был товарищ прокурора В. И. Сокальский. Севские беспорядки, в его глазах, «лишь отдельный эпизод картины, заставляющей страдать всякое сердце, любящее свою родину», и естественный результат той культурной и экономической беспомощности, на которую до последнего времени было осуждено крестьянство. Настаивая на необходимости снисходительного отношения к крестьянам, обвинитель, однако, не допускал оправдательного приговора, так как «полная безнаказанность подорвала бы в крестьянах чувство порядка и явилась бы гибельною для них самих».

Слушание дела продолжалось с 9 часов утра до 11 часов ночи. Приговором Палаты, постановленным после часового совещания, 4 обвиняемых оправданы, 23 приговорены к 8 месяцам и 2 — к 2 месяцам заключения в тюрьме с лишением всех особенных прав и преимуществ.

Речь Ф. Н. Плевако в защиту подсудимых

Гуманное обвинение обезоружило меня, многосторонне рассмотревшие дело мои молодые товарищи — обобрали меня. Как адвокату, мне не остается ничего сказать.

И я хочу просить вас, гг. судьи, позволить мне преобразиться в одного из подсудимых, стать между ними и говорить не за них, а от лица их, их словами, их думами и чувствами.

Сами они не смогут этого: частью безучастные, не уразумевающие того, что происходит между ними, частью испуганные — они немы.

Но внутри их гнездится одно чувство, чувство изумления самими собой: как это могло случиться, что они из мирного, терпеливого, судьбой забитого и вседовольного люда вдруг превратились в бушующую, все уничтожающую толпу, чтобы через несколько дней опять превратиться в наивных, покорных, кающихся, добродушно отдающих все взятое мужиков?

Они просят вас и себе и им самим объяснить эту непонятную для них муть, ослепившую их.

Были они, как вы знаете, не день, не год, а рядами поколений работниками, не покладавшими рук; они были довольны экономией, где они работали; они не имели обид от нее и не частили своими жалобами у судей и у земских начальников; они не искали у судьбы большого, умеряя свои потребности почти до невозможного minimum’a удовлетворений.

Набежала волна. Не от них она и не от отдельных соблазнителей. В воздухе, точно перед грозой, затомило, в ушах зазвучали неведомые звуки, во сне — неспокойные Видения. И они — как лицо, потерявшее на минуту самообладание, увлеклись, забылись, разошлись.

За вспышкой настало раздумье, сознание ужаса своих дел и последствий.

Некоторое время чувство самосохранения внушало утайку, замалчивание, но правда взяла свое. Стоило не с кулаками, увеличивающими страх, а со спокойными словами обратиться к ним, и они понесли навстречу и признание, и раскаяние, и все взятое незаконно…

Русская национальная черта сказалась: тишь, молчаливое страданье и взрыв на мгновение…

И хорошее, как подвиг, и дурное, как проступок, у смиренного и безответного, что пятно на лице, как-то случайно, на час-другой, не в смысле природного дефекта, а набегом, мутью, заразой.

Русский человек даст порой Минина, порой Пугачева, порой Пожарского, порой Разина.

А между этими именами — десятилетия и столетия молчания и мертвой зыби…

Да, дурное дело, совершенное ими, сегодня им чуждо, как и нам.

Их надо пощадить насколько возможно.

Русские силы теперь гибнут массами. Будемте скупы на трату их, хотя бы в области правосудия. Оно еще требует жертв, алтари его, приспособленные к человеческому жертвоприношению, не убраны…

Но закон дал вам, гг. судьи, широкое право на сокращение кары, на скупость в расходовании человеческой крови и слез.

Поменьше их! Ведь за ними, за этими испуганными людьми, — десятки, живущие их трудами, будущие граждане страны. Не обездольте и этих и тех суровостью судейского слова и лишениями жизни.

Вспомните, что подсудимым негде было научиться правде. Наоборот, чувство правды убивалось у них всеми средствами и заменялось чувством тупого молчания.

Недавно окончились работы комиссии по реформе крестьянских учреждений. Не было двух мнений ни у общества, ни у правительства: мелкие суды крестьянские были школой гражданского разврата, а не правосознания. Общественное мнение давно произносило свой приговор и о многих других, соприкасающихся с крестьянским бытом, учреждениях.