Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть II: лето 1907 – март 1917 года

Сама по себе бурная дружба с Голощекиным должна настораживать. Будущий кровавый уральский комиссар и убийца царской семьи, Голощекин никогда не слыл интеллектуалом. Весьма смачное признание, касающееся нравов этого человека, причем не чуждых и другим партийным товарищам, сделал в следственных показаниях еще один сильно запятнанный кровью деятель – бывший нарком внутренних дел Николай Ежов. Как никто знавший методы ведения допросов в собственном ведомстве, он был перепуган и обильно признавался в разнообразных грехах и прегрешениях. 24 апреля 1939 г. в заявлении в Следственную часть НКВД СССР Ежов поведал о некоторых своих порочных привычках, один из эпизодов касался Голощекина и относился к 1925 г., когда оба они оказались на ответственной партийной работе в Кзыл-Орде, недавно сделанной столицей Казахстана. «Вскоре туда приехал секретарем крайкома Голощекин Ф. И. (сейчас работает Главарбитром). Приехал он холостяком, без жены, я тоже жил на холостяцком положении. До своего отъезда в Москву (около 2-х месяцев) я фактически переселился к нему на квартиру и там часто ночевал. С ним у меня также вскоре установилась педерастическая связь, которая периодически продолжалась до моего отъезда. Связь с ним была, как и предыдущие, взаимноактивная» (по пояснению Ежова, «то есть „женщиной" была то одна, то другая сторона») ^[762]. Впору задать вопрос, заслуживают ли доверия показания Ежова. Однако сомнительно, что, даже собирая материал для обвинения Голощекина (он был арестован в 1939 г. и расстрелян в 1941 г.), следователи хотели получить именно это. Гораздо больший скепсис должны были бы вызвать сообщения о каких-нибудь истинных или мнимых политических провинностях Голощекина, его причастности к антипартийному заговору, троцкистскому блоку, на худой конец шпионажу.

Дружба такого персонажа со Свердловым, несомненно, должна бы бросить тень на последнего. Но по традиции, заложенной еще старыми большевиками, ненавидевшими Сталина и очень хотевшими переложить лично на него всю ответственность за преступления режима, сняв ее с партии и (разумеется) с самих себя, письма Свердлова о сталинском индивидуализме и нетоварищеском поведении привычно цитировались без оглядки на личность писавшего, к тому же стараниями вдовы и партийной историографии давно причисленного к партийному иконостасу.

Иосиф Джугашвили в отличие от Свердлова не сделал попыток   из Курейки в Монастырское. Хотя легкость, с которой Свердлов получил на это разрешение, заставляет вспомнить, что местные власти и с переводом-то их в Курейку долго тянули, вероятно, эта мера не казалась им обязательной. Но Сталин в Курейке прижился.

Воспоминания о нем жителей Курейки собрал в начале 1940-х гг. директор туруханского музея Сталина. Все рассказы звучат удивительно безмятежно: он жил тихо и мирно, дружил с соседями, был приветлив, «любил человека называть ласково, например Ивана Ваней, Александра – Шурой и т. д., если пожилые, то по отечеству», привечал инородцев, помогал сельчанам в работе, научился охоте, очень любил рыбную ловлю, с удовольствием наблюдал игры местной молодежи, пел с ними, забавлялся с ребятишками (см. док. 43, 44, 46). Сплошные длинные каникулы. Рассказчики в один голос сообщают, что Осип был веселый, часто смеялся. Можно бы насторожиться, вспомнить о популярном в 1930-х гг. мотиве неувядающей бодрости, оптимизма и заподозрить, что директор музея, записывая воспоминания, подгонял их под некий идеальный образ Сталина. Но, с одной стороны, записано это в те годы, когда на фоне войны мода на бодрый оптимизм уже угасла. С другой – известно, что сам Сталин любил рассказывать о туруханской ссылке. Он часто обращался к этой теме в застольных разговорах, развлекая сотрапезников охотничьими рассказами (которые Хрущев и, по его словам, также Берия считали чистейшим хвастовством; см. док. 71) и описаниями сибирских морозов (см. док. 69, 70). В августе 1924 г., ведя очередную лукавую игру с соратниками по Политбюро, Сталин написал письмо в адрес Пленума ЦК РКП (б), в котором жаловался на сложность совместной работы с Зиновьевым и Каменевым, просился в длительный отпуск, «прошу считать меня выбывшим» из состава Политбюро и Секретариата ЦК, а по истечении отпуска «прошу считать меня распределенным либо в Туруханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу»^[763]. Таким образом, делая, по-видимому, заведомо не рассчитанный на воплощение в жизнь демонстративный жест, первым среди глухих, отдаленных мест, где якобы хотел бы поселиться, Сталин назвал не Гори, не Сольвычегодск, не Нарым, а именно Туруханск.