Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть II: лето 1907 – март 1917 года

Таким образом, вся эта история остается непроясненной. Если Козловская действительно объявила Кобе и Мдивани о своем провокаторстве и готовящемся захвате типографии полицией, то почему охранное отделение не считало ее агентом? Если ее заявление было следствием нервного срыва, самооговором (возможным в нервных условиях подполья), то откуда она знала о вполне реальных планах охранки арестовать типографию при печатании следующего номера газеты? Или это была ее случайная догадка? Откуда взялась история про незнакомца, предупредившего Бочку и Кобу? Быть может, они сами поначалу придумали незнакомца, чтобы не пугать рабочих известием об измене в самой типографии? Или, напротив, Коба и Мдивани (или один из них) оклеветали наборщиков, чтобы замаскировать действительно имевшегося у них информатора из сотрудников полиции, а никакого признания Козловской не существовало или же оно было сделано позднее от страха и под давлением? По воспоминаниям Сеида Якубова, о том, что провокатором является Н. Леонтьев, «Алеша получил сведения через охранника, где имели своих людей» (см. док. 24). Примечательно, что сообщение о загадочном незнакомце сделал хорошо осведомленный Фикус-Ериков. Если действительно у революционеров был информатор, то его они должны были сугубо выгораживать. В то же время, поскольку жандармы для маскировки настоящих секретных агентов старались направить подозрения революционеров на кого-то другого, этот информатор мог на самом деле быть источником нужной жандармам дезинформации, ведь Бакинское охранное отделение в донесении Департаменту полиции не назвало Леонтьева своим агентом. Впрочем, последнее также ничего не доказывает, Леонтьев при его бурной биографии мог быть завербован совершенно в другой губернии. А мог никогда не иметь контактов с охранкой и стать жертвой клеветы и подозрительности сотоварищей по подполью.

Как бы то ни было, нужно отметить важное новшество. До этого момента в Баку лиц, заподозренных в провокаторстве, просто заманивали в безлюдное место и убивали, никаких специальных прокламаций на их счет не выпускали. Прусакову и Козловской дали уехать, но опубликовали прокламацию с разоблачениями. Поскольку написана она была Кобой, можно счесть его главной фигурой во всей этой истории. Более того, по воспоминаниям Сеида Якубова выходит, что он же сыграл ведущую роль при разбирательстве с Николаем Леонтьевым. На ночном заседании Бакинского комитета, где обсуждали появившееся подозрение, что Леонтьев – провокатор, сначала постановили «убрать его совершенно», то есть убить, но затем «перерешили, что убрать его в Баку невозможно будет, и если нас арестуют, будут судить как уголовных убийц, и решили его отправить, а потом объявить провокатором» (см. док. 24). В другом варианте воспоминаний Якубов прямо приписывает это рассуждение Кобе: «Он говорил, что если мы примем такие меры в Баку, то мы будучи известны жандармскому управлению по доносу Леонтьева, после убийства немедленно будем арестованы и осуждены как убийцы» (см. док. 25). Еще пару лет назад сомнения в возможности тайно убить кого-либо в Баку вряд ли бы посетили кого-то из революционеров, равно как и опасение прослыть уголовным преступником. Все это вкупе с отказом от убийства провокаторов было новым взглядом на вещи и новым стилем работы.

Эпизод с обвинением Леонтьева, Прусакова и Козловской фигурировал в упомянутой выше ссоре с Кузьмой, повлекшей между ним и Кобой взаимные обвинения в провокаторстве. Донесение агента о заседании Бакинского комитета 16 марта в присутствии представителя ЦК Макара (В. П. Ногин) передает этот пункт невнятно: «Между членами Бакинского комитета Кузьмою и Кобою на личной почве явилось обвинение друг друга в провокаторстве. Имеется в виду суждение о бывших провокаторах: Козловской, Прусакове и Леонтьеве, а в отношении новых провокаторов решено предавать их смерти» (см. док. 39). Поскольку решение об этих троих было принято при ведущей роли Джугашвили, следовательно, Сельдяков задним числом выступил против (неизвестно, присутствовал ли он на обсуждении вопроса о Леонтьеве в сентябре и какого мнения придерживался). А раз в результате постановили впредь провокаторов все-таки убивать, значит, Сельдяков требовал именно этого, обвиняя Кобу в подозрительной снисходительности, покрывательстве или в чем-то в этом роде.