Сталин против Гитлера: поэт против художника

Самое забавное, что глава НСДАП действительно не сказал на ее страницах ничего нового. Остается только удивляться, что сегодня его творение запрещено к продаже. Это лишь создает вокруг никчемной, в общем-то, книги нездоровый ажиотаж. Это при том-то, что большинство доморощенных нацистов вряд ли знают историю начала XX века достаточно хорошо, чтобы понять две трети ее пассажей. Другое дело, что идеи Гитлера, изложенные в «Моей борьбе», упали на благодатную почву и дали обильные всходы. Гитлер писал о реванше в войне, о безоговорочном превосходстве немцев над любым другим народом мира. А главное – предлагал общего, зримого врага, в которого можно было бросить камень. Врага, для борьбы с которым не нужно сильной армии, но который всегда рядом, – евреев. Добавить чисто гитлеровскую эмоциональность и своеобразный «рваный» стилистический строй книги, превращающий ее из литературного произведения в подобие священного бреда – литературный прием, на ту пору еще ни разу не применявшийся и только в 80-е годы XX века получивший популярность среди литераторов, – и вот он, пожалуй, секрет популярности этой книги.

Провал путча 1923 года, как это ни странно, помог Гитлеру. Заставил его остановиться и задуматься, является ли революционный путь, путь террора и насилия, единственным путем прихода партии к власти. По здравом размышлении отставной ефрейтор понял, что, заигравшись в борьбу с левыми противниками партии, он, на беду, принял отчасти их правила игры. Поэтому из Ландсберга, освобожденный досрочно по амнистии, вышел совсем не тот Гитлер, что был водворен в камеру. Новый Адольф был свято уверен, что прийти к власти и удержать ее в руках можно лишь в том случае, если она получена законным путем. Мало того. Успешность законного, легитимного прихода к власти он напрямую связывал со своим ощущением богоизбранности. То есть успешность этого мероприятия должна была быть гарантирована ему еще при рождении. А если это не так – значит, стоит покончить с собой и перестать обременять этот мир своим существованием. Такой подход к жизни Гитлер сохранил до самого прихода к власти, заговаривая о самоубийстве, чуть только дело шло плохо.

Пока Гитлер находился в заключении, его партия начала расползаться по швам. Выйдя из тюрьмы, он был принужден напрячь все силы для того, чтобы возродить партию. За то, что от нее осталось хоть что-то, что еще можно было возродить, Гитлер должен был благодарить Грегора Штрассера. Впрочем, сохранением запрещенной НСДАП тот занимался не бескорыстно: ему страшно хотелось встать во главе партии, дав ей несколько другое направление развития – скорее не националистическое, а социалистическое. Надо сказать, что часть старых соратников Гитлера – в том числе Эрнст Рем – не то чтобы сильно отвергала подобные взгляды. В конце концов, именно дискуссия о необходимости продолжения революции и вылилась позже, в еще пока далеком 1934 году в конфликт, ставший поводом для «Ночи длинных ножей». Пока же Штрассер упорно замещал гитлеровских сторонников своими, левыми национал-социалистами. Гитлер, с одной стороны, был благодарен ему за сохранение структуры партии, но, с другой стороны, долго еще расхлебывал последствия штрассеровских кадровых перестановок.

Нужно сказать, что результаты неудачного путча долго еще оказывали влияние на отношения Гитлера с людьми. Так, Германа Геринга, получившего ранение и пытавшегося защитить Гитлера от пуль, он искренне считал своим другом и многое прощал ему. Кредит доверия истощился только весной 1945 года, когда Геринг попытался взять на себя всю полноту государственной и партийной власти, полагая, что вождь, запертый и изолированный в осажденном Берлине, не может эффективно управлять тем, что осталось от Рейха. А, скажем, Грегор Штрассер, не успевший со своими штурмовиками добраться до места событий вовремя, вызывал у него подозрения и недоверие.