Столицы мира (Тридцать лет воспоминаний)

Къ концу 70-хъ годовъ русские стали наѣзжать еще чаще. Выдающіеся члены эмиграціи окружили себя представителями крайнихъ партій; въ Латинскомъ кварталѣ появилось больше нашихъ студентовъ и студентокъ. Но признаковъ особеннаго сближенія между русскими и французами я не замѣчалъ въ цѣлый рядъ моихъ пріѣздовъ въ Парижъ. Когда высшимъ вліяніемъ пользовался Гамбетта, онъ выручалъ нѣкоторыхъ русскихъ эмигрантовъ, но это должно было, конечно, охлаждать температуру въ офиціальныхъ дипломатическихъ сношеніяхъ двухъ странъ. Барская русская колонія въ Парижѣ то же разрасталась, но, вплоть до конца 8о-хъ годовъ, что-то не замѣтно было какихъ-нибудь особенно дружественныхъ проявленій. И я уже имѣлъ случай говорить, что въ нашихъ дворянско-свѣтскихъ сферахъ никогда не было серьезныхъ симпатій къ тому, что Франція и французскій народъ представляютъ собою самаго лучшаго и достойнаго изученія. То же, въ сущности, продолжается и по сей день. Русская колонія — на лѣвомъ берегу Сены — студенты, художники, курсистки — нѣсколько болѣе сплотились между собою, сходились на вечеринки, устраивали даже благотворительные вечера, но все это имѣло значеніе только для ихъ жизни на чужбинѣ. А связь съ французами, если и закрѣплялась, то опять-таки въ извѣстныхъ только кружкахъ, среди вожаковъ крайнихъ партій, въ томъ, что составляетъ интеллигенцію парижскаго рабочаго класса. Такъ стоитъ. дѣло и до сихъ поръ. И пріѣзжайте вы въ Парижъ — вы не найдете тамъ никакого центра: клуба, общества, учрежденія, салона, гдѣ бы теперешній «альянсъ» сказывался постоянно, какъ нѣчто прочное, вошедшее въ духовную жизнь французской: столицы. Манифестами въ Тулонѣ и въ Парижѣ пронеслись какъ шквалъ; онѣ вызвали во всей Франции подъемъ национальнаго чувства; но въ этомъ чувствѣ главный мотивъ — свои патриотическия мечты и упования а не безкорыстное влечете къ, намъ, русскимъ, какъ носителямъ извѣстныхъ качествъ, идей и стремленій. И съ тѣхъ поръ остается въ силѣ патріотическій пароль и лозунгъ: надо во что бы то ни стало дружитъ съ Россіей, т.-е. съ русскимъ государством, съ той силой, которая можетъ пригодиться въ ближайшемъ будущемъ.

Къ чему же сводится фактическое и притом искреннее добровольное знакомство французовъ съ нами? Самымъ яркимъ фактомъ духовнаго взаимодѣйствія является то мірное завоеваніе, которое русский романъ произвелъ въ Парижѣ къ половинѣ 8о-хъ годовъ. Но развѣ это сдѣлали французы? Завоева ніе произведено нашими писателями и ихъ переводчиками И среди этихъ переводчиковъ найдется какихъ-нибудь два-три француза, а остальные были русскіе. Подводя итоги моимъ личнымъ воспоминаніямъ, знакомствамъ и встрѣчамъ за цѣлыхъ тридцать лѣтъ, я приведу еще разъ нѣсколько именъ французовъ, которые стали изучать нашъ языкъ, литературу, исторію, государственный и общественный бытъ. Изъ слушателей русскаго поляка Ходозко, занимавшаго кафедру славянскихъ нарѣчій въ Collège de France, вышелъ профессоръ Леже— одинъ изъ первыхъ французовъ моего поколѣнія, которые стали преподавать русскій языкъ и знакомить публику съ нашей литературой. Всего больше узнала французская публика о Россіи, какъ о государствѣ, о внутренней жизни нашего общества, изъ статей и книгъ Анатоля Леруа Болье. Успѣху русскаго романа, какъ я уже говорилъ выше, способствовалъ. Мельхіоръ де-Вогюэ; русской исторіей занялся Рамбо; а теперь, въ числѣ профессоровъ Collège de France, какъ вы видѣли выше. есть французъ нѣмецкаго происхожденія, г. Флахъ, читающій постоянно лекціи по нашему государственному и обычному праву. Къ этому надо прибавить все то, что сдѣлано по преподаванію русскаго языка въ парижскихъ лицеяхъ и то, что пишется въ критическихъ статьяхъ, корреспонденціяхъ, очеркахъ и монографіяхъ и въ газетной прмссѣ, и въ болѣм спеціальныхъ серьезныхъ изданіяхъ.

Но проникла ли въ свѣтское парижское общество, въ буржуазную или народную массу потребность знакомиться съ Россіей и русскими, настолько, чтобы имѣть о насъ, о нашей государственной и общественной жизни, о нашихъ порядкахъ, нуждахъ и потребностяхъ, хоть какое-нибудь вѣрное представленіе. Та система замалчиванья, которой держится теперь французская пресса во всемъ, что касается Россіи, какъ только что-либо кажется ей сколько-нибудь щекотливымъ, конечно, не поведетъ къ настоящему знакомству съ нашимъ отечествомъ. Да у французовъ, повторяю, (за исключеніемъ нѣкоторыхъ выдающихся ученыхъ, мыслителей и публицистовъ), малая склонность уходить въ чужую душу, дѣлать чужую страну предметомъ продолжительныхъ и постоянныхъ изученій. Они могутъ быть сами, какъ нація, создавшая столько привекательныхъ (вещей — близкими намъ, быть можетъ, больше чѣмъ англичане: нѣмцы или итальянцы; но это уже ихъ счастье. И еслибъ всѣ остальныя націи, въ томъ числѣ и мы, отличались такою же малой воспріимчивостью ко всему тому, что не свое, то, конечно, и мы бы остались равнодушными къ тому, что французская надія создала, какъ она поработала для идеаловъ европейскаго человѣчества, чего добилась, въ лицѣ своемъ, и для другихъ націй.