Столицы мира (Тридцать лет воспоминаний)

И развѣ неправда, что французы вчерашняго для, тѣ, кто носятся теперь съ Россіей и русскими — все-таки же остаются, въ концѣ-концовъ, съ своими коренными свойствами, не могутъ отрѣшиться (какъ и другія націи) отъ взгляда сверху внизъ на кого бы то ни было, въ томъ числѣ и на насъ? Положимъ, намъ до сихъ поръ нельзя тягаться съ ними во многомъ, но развѣ неправда, что русскіе, прекрасно знающіе французовъ, находятъ сплошь и рядомъ, что даже самые воспитанные парижане, въ свѣтскомъ обществѣ, осыпая насъ любезностями всякаго рода, даютъ намъ все-таки почувствовать — какъ мы должны быть счастливы, вкушая всѣ тѣ блага и приманки жизни, какія можно имѣлъ только въ ихъ Парижѣ и вообще во — Франціи? Этотъ оттѣнокъ снисходительнаго превосходства сквозитъ въ самыхъ дружественныхъ и льстивыхъ обращеніяхъ къ вамъ французовъ. Но они предполагаютъ, что мы этого не понимаемъ и должны быть чрезвычайно счастливы за все то, что видимъ, слышимъ, испытываемъ въ ихъ обществѣ. И сами они, до сихъ поръ — даже и болѣе проницательные изъ нихъ — не догадываются, что въ «патріотическомъ» слоѣ русскаго общества, гдѣ французы думаютъ найти самыя искреннія симпатіи, на нихъ частенько смотрятъ весьма пренебрежительно. Поговорите вы съ любымъ нашимъ патріотомъ-консерваторомъ изъ высшихъ барски-чиновничьихъ сферъ— и онъ будетъ вамъ не иначе называть всѣхъ теперешнихъ представителей французской націи, какъ «панамистами». Одна эта кличка уже даетъ достаточно вѣрную ноту.

Сорокалѣтнее знакомство позволяетъ мнѣ, подводя всѣ эти итоги, придти еще къ тому заключительному выводу, что личныя сношенія наши съ французами разныхъ слоевъ и классовъ общества, вплоть до мелкихъ буржуа, рабочихъ и; прислуги, въ Парижѣ и въ провинціи, какъ бы ни повернулись политическія дѣла, — будутъ оставаться такими, какими ихъ сдѣлали особенности душевнаго склада французовъ и русскихъ Отрицательныя стороны француза вредятъ больше всего ему самому; онѣ мѣшаютъ также серьезному сближенію его съ нами, но не мѣшаютъ ежедневнымъ сношеніямъ. Мнѣ кажется даже, что наши недостатки, кое въ чемъ, похожи; a это и дѣлаетъ насъ терпимѣе къ французамъ, хотя и мы съ своей стороны, если взять массу русскихъ, даже и въ интеллигенціи, могли бы давнымъ давно разностороннѣе и безпристрастнѣе относиться къ французамъ, искреннѣе и серьезнѣе изучать все то, что они внесли съ собою въ европейскую культуру.

О «шовинизмѣ» англичанъ никто никогда не говоритъ, даже въ тѣхъ странахъ, гдѣ ихъ не долюбливаютъ, т.-е. во Франціи и надо прямо сказать — у насъ. Зато на счетъ гордости, высокомѣрія и въ особенности «коварства» и «алчности» — распространяются, болѣе и менѣе, всѣ. Но пора, мнѣ кажется, тѣмъ, кто сколько-нибудь присматривался къ Англіи, высказать свое болѣе терпимое и объективное мнѣніе, свободное отъ всякой преувеличенной англоманіи, въ которой, быть можетъ, иной русскій «патриот» и станетъ упрекать пишущаго эти строки.

Если во французахъ національное чувство, сознаніе своего единства и желаніе отечеству хотя и дурно понимаемой славы — до сихъ поръ есть самый главный оплотъ, ограждающій французскую націю отъ вырожденія и распаденія, то и у англичанъ это чувство не менѣе сильно и притомъ гораздо болѣе серьезно, по крайней мѣрѣ въ томъ, что составляетъ центръ Великобританіи, т.-е. въ чисто англійскомъ обществѣ и народѣ. Разумѣется, такой сплоченности, какъ во Франціи, вы не найдете и въ европейскихъ владѣніяхъ британской императрицы, какъ называли, по иниціативѣ покойнаго Биконсфильда, королеву англійскую. Тутъ каждый французъ, не безъ злораднаго подхихикиванья, будетъ вамъ указывать на то— какъ единство Великобританіи держится однимъ насилиемъ. Ирландія не только не примирена, но въ послѣдніе годы до шла до крайнихъ предѣловъ въ своемъ стремленіи къ автономіи. А это — говорятъ враги Англіи — почти цѣлая треть того коллективнаго государственнаго тѣла, которое называется Великобританіей.