Страницы жизни русских писателей и поэтов

Миновали пруд, выехали в поле. Земля отдавала свежестью. Искрилась роса. Ожидая тепло, ромашки повернули лица к солнцу. Розовели комочки клевера, плотными рядами поднимались хлеба. Жаворонки захлебывались утренней песней. Душа Тургенева вторила им. Да как не запеть от такой красоты, просторов! Сколько он видел, перевидал иноземных красот, но красоты Отечества ни на что не променять. Не может русский жить без России!

– Барин, может придержать? Лошадь в мыле.

– Поезжай, как знаешь, – задумчиво отозвался Иван Сергеевич.

Солнце зависло в зените, когда тарантас остановился у перемухинской усадьбы Михаила Бакунина. Крепкий, бородатый, с черными веселыми глазами, хозяин легко сбежал с крыльца и заключил в объятия долгожданного гостя. Расцеловавшись с Белинским, Иван Сергеевич медлил войти в дом, отыскивая глазами Татьяну Александровну, сестру Бакунина. Их объединяло облачко влюбленности, которое обоим не хотелось развеивать. Вот и она. Полувоздушная, кареглазая, с трогательной улыбкой на чуть припухших губах. Поправив локоны темных волос, присела в реверансе и протянула руку. Тургенев нежно поцеловал ее.

В зале оказалось душно. Расселись на веранде за самоваром. Разгорелся спор. Перебрали события в Азии, Европе. Особо коснулись дел российских. Бледные щеки Виссариона Белинского от возбуждения покрылись румянцем. Он умел убеждать слушателей.

– Посмотрите на Осугу, – указал он рукой, – вроде спокойная река, а в половодье? Такое задаст, так разбушуется, что сметет все на пути. Так и русский, пока дремлет – не опасен, но разбуди, растревожь – распрямится мужик и вспомнит свое имя, и Отечество не даст на поругание. Разве не русские разбили псов-рыцарей? Разве не русские встали живым щитом на пути татар? Разве не русские спасли Европу от Бонапарта? А что теперь? Пройдите по городам и весям: народ-победитель живет по-скотски, его меняют на собак и женят мужиков по прихоти барской! Его лишили всего; баре говорят по-французски.

– Успокойся, Виссарион, – заговорил Бакунин, – Европа знает русских, и ты трижды прав – рабство позорно для великой нации. Рабами легче управлять! Надо идти в народ и пробуждать сознание, что мужик достоин большего, чем имеет нынче. Как вы считаете, Иван Сергеевич?

Тургенев вздрогнул, заговорил, волнуясь.

– Время, в котором мы живем, сквернее того, в котором прошла наша молодость. Тогда мы стояли перед наглухо заколоченной дверью, теперь дверь как будто несколько притворена, но пройти в нее еще труднее. Вот в какое время мы живем, друзья. И насчет русского языка Виссарион прав. "Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, – ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде того, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!" И еще: "Берегите наш язык, наш прекрасный русский язык, – это клад, это достояние, переданное нам нашими предшественниками! Обращайтесь почтительно с этим могущественным орудием".

Все встали, зааплодировали. Никто с таким достоинством о русском языке не говорил раньше.

В беседе наступила пауза. Тишину нарушила Татьяна Александровна. Ее просьба рассказать о встречах с Пушкиным задела за сердце Ивана Сергеевича. Взглянув на девушку, он не мог отказать.

– Петру Александровичу Плетневу я отнес свои пробные стихи и получил ответ: «Что-то есть». Оценка друга Пушкина меня окрылила, и я налег на сочинительство. Первая встреча с Александром Сергеевичем была мимолетной. Мы столкнулись с ним в коридоре салона княгини Б., на нем была шинель с бобровым воротником. Он торопился и вряд ли заметил меня, но этих секунд хватило, чтобы понять, что я увидел нечто божественное, увидел Поэта.

Вторая встреча у Энгельгардта произошла за несколько дней до роковой Черной речки. Звучала музыка, танец следовал за танцем. Вы знаете, что человек от природы наделен удивительными струнами тревоги. Кто бывал в пустой зале наедине с арфой, знает: стоит громко сказать – и она зазвучит. Так и он, стоя у колонны, пытался отыскать, услышать созвучие своему настроению в зале. Кружились счастливые пары. Никто не обращал на поэта внимания, и только некоторые бросали на него колючие взгляды, шушукались, усмехались. Среди насмешников выделялся князь Долгорукий, "хромой бес", и красавица Идалия Полетика. Чем им Пушкин досадил, одному богу ведомо. Мне непонятен был их яд, и я восторженно следил за каждым движением поэта. Случайно наши взгляды встретились. Сверкнув африканскими глазами, он досадливо повел плечом и торопливо удалился. Мне стало неловко, будто застали за чем-то недозволенным, и смутился.