Странная смерть Европы. Иммиграция, идентичность, ислам

В запоминающемся начале романа пожилой, культурный профессор сидит в своем доме на южном побережье Франции и слушает Моцарта в момент высадки армады. Он думает, что остался один, поскольку наступившая анархия уже заставила местное население бежать. Однако в его кабинет вторгается молодой человек в стиле хиппи. Он превозносит «новую» страну, которая должна появиться, страну, которая будет «рождаться заново». И молодой человек сообщает профессору, что с ним покончено. Иссяк. Вы продолжаете думать и говорить, но времени на это больше нет. Все кончено. Так что покончим с этим! Профессор, в свою очередь, допускает, что молодой человек может быть прав: «Мой мир, скорее всего, не доживет до утра, и я намерен насладиться его последними мгновениями». И вот он стреляет в юношу.[82]

В романе Распайля катализатором массовой миграции становится объявление бельгийского правительства о приеме нуждающихся маленьких детей из стран третьего мира. Вскоре матери проталкивают своих малышей через ворота генерального консула в Калькутте. Бельгия пытается отменить эту политику, но к тому времени уже слишком поздно. Толпа врывается в консульство и затаптывает генерального консула до смерти. Из толпы появляется отвратительно изуродованный лидер, который призывает людей третьего мира наступать на Европу: «Народы поднимаются с четырех концов земли, и число их подобно морскому песку», — говорит он. «Они пройдут по широкой земле и окружат стан святых и возлюбленный город…»[83] Последняя цитата взята из Апокалипсиса Иоанна Богослова — цитата, которая также вынесена в эпиграф романа. Это подходящая цитата, ведь роман действительно апокалиптичен.

Она также глубоко неприятна. Мессианская фигура, которая ведет представителей третьего мира на великую армаду, везущую их в Европу, — это «пожиратель черепах», чудовищно деформированный и чудовищно изображенный. В других местах огромное море человечества почти одинаково гротескно, его бедность непростительна, а нечистоплотность эндемична. Нетрудно понять, почему роман Распайля был быстро и почти единодушно отвергнут критиками как расистский трактат. Но его неуютная точность, не в последнюю очередь изображающая крах европейского общества после начала миграции, спасает его от того, чтобы быть только этим.

Перед угрозой, нависшей над Французской Республикой, все руки государства, как и у его европейских соседей, дрогнули. Когда становится ясно, что армада уже на подходе и что Францию одолеет не сила, а люди, просто мирно высадившиеся на пляжах, каждый по-своему терпит неудачу. Политики мечутся, не в силах понять, какой должна быть их позиция, и дико мечутся между попытками принять армаду и идеями о том, как ее сорвать. Когда некоторым французским военным приказывают торпедировать лодки, они отказываются подчиниться приказу. В то же время лидеры церкви, отягощенные чувством вины за собственное мирское богатство, призывают открыть двери Франции. А знаменитости и медиа-звезды все это время полируют свою репутацию перед СМИ, изображая этот момент лишь как прекрасную возможность. Возможно, понимая, что любой другой финал сделал бы его роман еще более неприемлемым, Распайль в конце концов позволяет армаде высадиться. Франция не отбивает их.

Несмотря на то, что роман стал бестселлером во Франции, французские критики установили вокруг него санитарный кордон, и «Лагерь святых» канул в Лету. В последующие десятилетия появилось несколько переводов романа, но они, как правило, выпускались небольшими издательскими отделениями антииммигрантских организаций. И все же, несмотря на почти нечитабельную гнусность, что-то в этой книге зацепилось за подземную часть европейского разговора. Какова бы ни была ее критическая или издательская судьба, антиутопическое видение европейского будущего, описанное двумя писателями из The Atlantic в 1994 году как «один из самых тревожных романов конца двадцатого века»,[84] имело неприятную привычку всплывать на поверхность, а иногда и прорываться над ней.

В 1985 году Распай редко возвращался к теме своего романа в статье для журнала Le Figaro. Статья на первой полосе, написанная в соавторстве с авторитетным демографом Жераром Франсуа Дюмоном, задавалась вопросом «Будет ли Франция все еще французской в 2015 году?»[85] На обложке была изображена Марианна, национальный символ Франции, покрытая мусульманской чадрой. В статье утверждалось, ссылаясь на демографические прогнозы, что продолжающаяся иммиграция и непропорциональный рост населения среди существующих иммигрантских общин означают, что неевропейское население Франции скоро вырастет и поставит под угрозу выживание культуры и ценностей страны.