Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Никогда не смел раньше Степан не то что советовать Курбскому, но и вообще голос подавать! Что на него нашло? Или за эти дни истосковался по родной земле? Не суждено было слуге её увидеть. Злость на глупого холопа затмила разум Курбского, жизнь слуги прервал удар сабли. Князь не пожелал слушать слугу, помогавшего бежать из Юрьева, не пожалел верного холопа, подставившего плечо и собственную шею, чтобы смог взобраться на крепостную стену Юрьева дорогой хозяин.

Наступили тяжёлые дни ожидания. Добрался ли Васька, смог ли передать старцам его письмо, поверит ли ему Васьян, даст ли денег? Как скоро слуга вернётся? Главным для Курбского было именно возвращение Шибанова с деньгами. Что будет с Васькой, попадись он в руки царских холопов, князь почему-то не думал. Холоп — собственность хозяина, потому его жизнью можно бы и пренебречь.

В Юрьеве творились небывалые дела. Поутру к воеводе Шилому почти прокрался невысокого роста человечек и, заглядывая в глаза, что-то прошамкал беззубым ртом.

   — Чего?! — воевода был не в духе, потому как голова после вчерашнего возлияния трещала, как еловые поленья в печи. На крестинах сынишки у соседа Кузьмы засиделись за полночь. Гуляли с размахом, воеводу пригласили крестным отцом, а у дурёхи Матрёны поутру не оказалось рассолу. Пока сбегала к тому же Кузьме, пока принесла, Шилой исстрадался, а тут ещё этот беззубый...

Человечек снова зашептал, воевода отстранил его рукой с ковшом, расплёскивая рассол на пол:

   — Ты... либо говори толком, либо поди прочь! — Вздохнул и скорбно добавил: — И без тебя тошно...

Человечек повысил голос. То, что он сказал, протрезвило воеводу лучше всякого рассола. Князь Андрей Михайлович Курбский, главный воевода Юрьева и наместник Ливонии, в ночи, как тать, бежал со своими слугами в Литву!

   — Ври да не завирайся, смерд! Что брешешь?!

   — Вот те крест! — уверенно перекрестился человечек. — Через стену перелезли и уехали...

Воевода быстро соображал. Конечно, всем ведомо, что князь Курбский у государя здесь почти в опале, но его время воеводить вышло, можно бы и в Москву вернуться... И княгиня с дитём малым, и мать у Курбского вон на воеводином дворе живут. Как же они-то? Нет, не мог князь сам бежать, а семью здесь оставить!

   — Брешешь! — уверенно возразил воевода, однако ставя ковш на лавку и берясь за сапоги.

Человечек ждал. Его маленькие поросячьи глазки блестели таким злорадным удовольствием, что Шилой содрогнулся. Есть же люди, которым чужая беда в радость! Махнул рукой:

   — Иди, после позову...

Тот исчез, словно его и не было, даже платы за свой донос не попросил. Видно, ради удовольствия наушничал. И такое бывает.

Шилой поспешил на воеводский двор. Князя Курбского и впрямь дома не было, а княгиня сказалась недужной и ни на какие вопросы ни Шилому, ни кому другому не отвечала. Слуги только руками разводили:

   — Не знаем... не видели... не слышали...

Стало ясно, что доносчик прав. Шилой почуял, что над Юрьевом собираются тучи. Кто знает, поверит ли государь, что они не помогали беглецу? Поначалу даже хотели броситься вслед и вернуть боярина, но рассудили, что не зря бежал в ночи и тихо, видно, загодя всё предусмотрел. Где теперь догнать, наверняка в Литве уж...

А к середине дня примчался тот самый гонец из Москвы с повелением князю Андрею Михайловичу Курбскому ехать к государю, потому как срок его воеводства вышел. Остальные воеводы качали головами с сомнением: может, и не опала это вовсе? Может, просто государь на новое место отправил бы?

Шилой больше всего переживал за жену, сынишку и мать князя Андрея. На совете стал говорить, что, мол, вернётся за ними князь Курбский или пришлёт кого, тогда надобно и убедить его покаяться в дурных мыслях перед государем. Простит Иван Васильевич, не может не простить...

В прощение верилось мало, как и в то, что Курбский приедет за семьёй сам, а вот весточку передать может... За его двором устроили наблюдение. И не зря.

Васька Шибанов своё дело знал, ужом полз до самого Псково-Печорского монастыря, к Васьяну явился, когда тот и не ждал. Ловкий малый, не все старцы его заметили.

Игумен ещё о побеге князя не ведал, помрачнел, задумался. Потом, когда прочёл послание, совсем рассердился:

   — Глупец! Кому он там нужен?!

Шибанов возразить не посмел, вспомнил о том, как обобрали его хозяина в Гельмете, а потом в Армусе, и не спешили облагодетельствовать в Вильно. Но игумен и не собирался с ним спорить, Про деньги и письма ответил грубо:

   — Денег не дам, их нет, а если и будут, то на дело пущу! А князь пусть у своего нового государя просит. И за письмами в Юрьев тоже никого посылать не буду, ни к чему людей губить. Хочешь, отправляйся сам!

Васьян разговаривал резко, неприветливо. Уже когда Шибанов собрался уходить, добавил:

   — Князь бездумно поступил. Своё отечество бросил, семью на погибель обрёк, имя своё славное обесчестил Коли государь плох, так по-другому надобно.

   — Как? — неожиданно для себя спросил Васька.