Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Андрей Михайлович сидел, склоняясь над заляпанным чернилами листом. Горько и больно было понимать, что сам виноват в своём изгнании. Нет, если бы остался, то дыбы не миновать. Или в лучшем случае пострижения в каком-нибудь дальнем северном монастыре. Ведь даже свою тётку княгиню Ефросинью царь Иван не пожалел! Горечь вылилась в злые, не всегда справедливые слова письма.

А ещё росла злость на государя, которому вольно вот так распоряжаться судьбами бояр, знатных воевод, лучших людей Московии. Эта злость темнила не только разум, но и душу; всё больше хотелось досадить московскому царю. Что князь Курбский и сделал. Он, не задумываясь, выдал ливонских сторонников Москвы, назвал имена московских разведчиков, прекрасно понимая, что обрекает людей на пытки и мучительную смерть. Но чужие мучения и чья-то погибель князя Курбского не беспокоили, он думал лишь о себе. Очень хотелось как можно сильнее досадить государю, от которого бежал!

Но немедленно наступать на Москву, мстя за беглого боярина, король Сигизмунд, как видно, не собирался. Как Курбский ни злился, но ничего, кроме небольших подачек от литовцев, немедленно он не получше.

И денег спешно ему возвращать гоже никто не собирался. Кто же виноват, что его ограбили? Стража в Гельмете только развела руками: «Не видели... не знаем...» Даже будучи наказанными, ни дукаты, ни талеры обратно не отдали, следы от побоев скоро пройдут, а золотишко останется... Сидеть без денег и жить на мелкие подачки было слишком муторно, и тогда князь решил попросить помощи у тех же печорских монахов. Попросить в долг, обещая вернуть с прибавкой.

Шибанов вздыхал: то ли чего-то не продумал князь, то ли литовцы обманули, только никаких выгод от своего бегства Курбский не имел. То, что на него косились, понятно, кто же почитает предателя? Но ведь и денег не дают!

Прошло несколько дней после побега в Литву, но и князь, и его люди уже вполне вкусили презрения окружающих, почему-то никто не желал воздавать хвалы Курбскому за его бегство. Ещё хуже было слугам. От троих русов сторонились, как от зачумлённых.

Сильно переживал Васька Шибанов, он был готов глотку перегрызть литовцам за своего хозяина. Потому, когда кликнул Андрей Михайлович, прибежал на зов, как верный пёс.

Князь был мрачен, его красивое лицо сильно подурнело от тяжёлых дум, злость перекосила чётко очерченную линию губ... У крыльев носа легли две скорбные складки. За несколько дней Андрей Михайлович постарел, казалось, на десять лет. Холоп тихонько вздохнул, жаль князя...

Курбский вдруг повелел:

   — В Юрьев пойдёшь! И к псково-печорским старцам.

Васька не сразу понял, нравится ему такое поручение или нет. Но уж удовольствием холопа князь интересовался меньше всего. Он достал свёрнутую грамоту, подумал и добавил несколько монет.

   — В подпечье достанешь письма. То, которое для старцев писано, вместе с вот этим им и отдашь. А второе велишь передать государю. Старцы сделают.

   — Кому?! — ахнул Шибанов. Неужто князь вернуться надумал? Оно бы хорошо, лучше уж в Юрьеве, чем здесь, среди чужаков, белой вороной сидеть. Курбского вопрос не смутил, спокойно глядя в лицо холопу, повторил:

   — Вторую грамоту велишь передать в Москву государю. Пусть знает, что я о нём думаю. Поедешь сегодня Станут спрашивать где, не ври, ответствуй, что у короля Сигизмунда, потому как на Руси жить невозможно стало! От царя Ивана никому блага нет... Нет, постой, сначала и Печоры заедешь, это письмо отдашь и на словах скажешь, чтобы из-под печи спрятанные вытащили да царю передали. И с деньгами от старцев осторожней будь, чтобы не обобрали, как в Гельмете.

Шибанов не стал спрашивать, что за деньги, и без того понял, не дурак, только головой покачал. Без денег в Литве князю худо, он широко жить привык. Да только станут ли старцы ему свои давать, тем более если в Москве уже знают о побеге? Но не холопское дело в княжьи дела лезть, велено — выполняй.

Васька уехал поутру; махнув ему вслед рукой, Курбский вдруг обнаружил рядом с собой на крыльце другого слугу — Степана.

   — Ты чего это? — даже вздрогнул от неожиданности князь Андрей.

   — Князь Андрей Михайлович, Васька поехал милости у государя просить? — с надеждой в голосе вдруг поинтересовался Степан.

   — Что?! — вытаращился на него Курбский.

   — Андрей Михайлович, может, вернулись бы, а?

   — Замолчь! — Лицо Курбского перекосила гримаса гнева, он схватился за висевшую на боку саблю, собирался ехать к королю с требованием поторопить правительство в выделении ему новых владений в Литве взамен утерянных в Московии. Взгляд князя не сулил слуге ничего хорошего, но Степана уже понесло:

   — Повинную голову меч не сечёт, государь, хотя, сказывают, и рьян очень, да ведь отходчив... Поклонился бы, глядишь, и простили...