Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Но великий князь ничего не предпринял. Только спустя полгода, в январе, перед самым венчанием на царство случился у него нехороший спор с Фёдором Оболенским. С чего завязалось, оба и не помнили, только Фёдор держал себя старшим, он и был старше возрастом. Ивану показалось это обидным, постепенно князь сердился всё больше и больше. Потом вдруг зло вперился в боярина взглядом:

   — Ты во всём себя умнее ставишь, может, ты и по положению меня старше?

Оболенский, не почуяв опасности в этом простом вопросе, усмехнулся:

   — Может, и в положении. Я возрастом старше, а значит, и положением.

Что он имел в виду, неизвестно, только Иван разозлился окончательно:

   — И сидеть выше хочешь?

Телепнёв, у которого было хорошее настроение, и тут посмеялся:

   — И сидеть!

Больше великий князь ничего не спрашивал, а потом свершилось страшное — Фёдора Оболенского, сына Ивана Телепнёва-Оболенского, посадили на высокий кол на лугу за Москвой-рекой, на виду у всего города. Шутившего с ним вместе Ивана Дорогобужского казнили отсечением головы!

Михаил Глинский нашёл Ивана у окна, откуда тот наблюдал за мучившимся на колу Фёдором. Князь стоял, вцепившись руками в оконную притолоку, даже фаланги пальцев побелели, лицо его покрылось красными и белыми пятнами вперемежку, губы от волнения были сжаты, левое веко чуть подёргивалось. Дядя даже испугался за племянника, не ровен час хватит удар, что тогда? До луга, где был врыт в мёрзлую землю кол, далеко, даже если бы Оболенский кричал, ветер отнёс крик в сторону, да и видно плохо, различим только силуэт. Но все и так знали, что Фёдор не кричал, он умер довольно быстро, а Иван почему-то запретил снимать бедолагу. Кол был высоким, и теперь труп постепенно сползал по нему всё ниже. Князь оглянулся на дядю, резко дёрнув головой, и тут же снова уставился в окно.

   — Хотел сесть выше меня? Вот... сидит...

Сказать, что объяснение жестокой казни успокоило Михаила Глинского, нельзя, кто же знает, кто будет следующим? С Фёдором Оболенским Иван часто играл в детстве, если его не пожалел, как и Воронцова, то на всё способен. Что-то нехорошее шевельнулось внутри у дяди, по крайней мере одно он понял отчётливо — за него Иван в случае чего не заступится. И самого Ивана никуда не денешь — великий князь как-никак... а Глинские попросту при нём. Пока... при нём...

В тот вечер братья Юрий и Михаил Глинские долго беседовали наедине. О чём? Кто же знает?..

Пожалуй, больше всего времени Иван проводил за дурачеством, причём злым дурачеством. То потопчет кого конём, то вдруг велит согнать девок, раздеть их догола и заставит искать на земле разбросанные деньги. Девки лазают голыми задами вверх, копаются в траве, а то и в простой грязи. Князю с его дружками смешно! После выловят всех девок, загонят в баню, якобы помыться, потому как в грязи вымазались, всех перепробуют и погонят голышом по улице прочь. Народ плюётся, но исподтишка наблюдает. Не все девки до дома добирались, кто на глаза родным после такого срама показаться не мог, а кого и попросту к себе во дворы забирали сердобольные любители женской красоты.

А бывает и того хуже — выпустят огромного медведя, да так, чтобы холопам со двора деться некуда было. Медведь людей дерёт, а Иван на верхнем ярусе радуется.

Но притом князь часто и подолгу беседует с митрополитом Макарием. Владыка стал настоящим наставником молодого князя, конечно, не в его развлечениях, за них выговаривал, хотя и не слишком строго. Казалось бы, Макарию ругательски ругать Ивана за непотребства, которые творил, но умный митрополит понимал, что, единожды отругав, князя близ себя больше не увидит. А чему научат другие — ещё не ясно. Потому осторожно, исподволь внушал то, что считал главным, мягко выговаривая за непутёвость в мирских делах.

Не всегда Иван приходил в собор, часто сам митрополит посещал молодого князя, трапезничал с ним, подолгу сидел в его горнице. Вот и тут Макарий спешил к князю через двор. Иван, ни от кого другого не знавший добра и привета, был рад видеть митрополита, потому спустился с крыльца навстречу. Следом за Макарием служка нёс какой-то манускрипт. Митрополит всегда старался показать привезённую новинку своему подопечному. Сам он начал составление «Четьи Минеи», страстно желая, чтобы и на Руси были чтимы святые лики, тайной задумкой Макария было признание Руси главой православия, но для этого предстояло много потрудиться. Трудиться на благо веры Макарий готов всю жизнь, лишь бы мирская власть не мешала.

На нынешнюю вряд ли можно рассчитывать, потому взор митрополита обратился на молодого великого князя. Иван не просто юн и неразумен, он и необразован. Впервые побеседовав с князем, Макарий мысленно ахнул: да кто ж его учил-то?! Ивану тогда было двенадцать, но ростом он со взрослого человека, вымахал с версту, в кости крепок, лицом пригож, на щеках румянец не хуже девичьего, глаза блестят... Да только вот что в тех глазах?