Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Что он мог ещё ответить? Выпьешь — смерть, и не выпьешь — тоже. А если не смерть, если просто пошутил Иван Васильевич? Подошёл, принял кубок из царских рук. Царь не останавливал, смотрел внимательно, насмешливо. Иван Мякинин обернулся к остальным, обвёл всех взглядом и медленно выпил. Вино не отличалось по вкусу от обычного. Пирующие совсем затихли, стало слышно жужжащую в углу муху и напряжённое сопение рынды у дверей.

Но ничего не произошло, Мякинин остался на ногах От напряжения у него дрожали колени, очень хотелось сесть, но не смел. Перевернул кубок, показывая царю, что тот пуст, ПОКЛОНИЛСЯ:

   — Благодарствую, государь...

Иван Васильевич обвёл насмешливым взглядом пировавших. По палате пронёсся вздох облегчения, снова раздались голоса. Слуга забрал кубок у Мякинина, и тот уже почти дошёл до своего места за столом, как вдруг повалился на бок, изрыгая пену изо рта! Все ахнули, кто-то вскочил, к Мякинину подбежали, попытались поднять.

И тут на всю палату раздался окрик царя:

   — Пусть лежит!

Снова обведя взглядом притихших собутыльников, Иван добавил:

   — Надоел своей болтовнёй...

После этого такое развлечение стало для Ивана Васильевича любимым. От поднесённого вина не смел от казаться никто, но в нём не всегда оказывалась отрава. Зато государю нравилось наблюдать, как бледнеют, ожидая смерти, те, кому чашу поднесли.

А ещё Иван Васильевич вдруг открыл для себя другую забаву. Всё случилось не на пиру, а во время тихого семейного обеда (бывало и такое).

Марии показалось, что слуга не слишком расторопен, и она оттолкнула недотёпу. Горячие щи выплеснулись прямо на руки бедолаге. И царь и его супруга с интересом наблюдали за мучениями обварившегося холопа.

В тот же вечер Иван повторил шутку уже с боярином Фёдоровым. Только теперь слуга подошёл к ничего не ожидавшему боярину и попросту опрокинул на него горячие щи. Фёдоров сначала взвыл, обругав холопа непотребно, но тут же заметил взгляд царя, с удовольствием наблюдавшего со своего места, всё понял и постарался сдержаться, хотя было очень больно. Ошпаренная кожа покраснела, сильно саднила, но боярин вымученно улыбался. Иван с досадой фыркнул, дурак, испортил такое развлечение!

Уйти Фёдоров не рискнул, остался за столом, мучаясь до конца пиршества. Перед тем как удалиться, Иван Васильевич вдруг участливо поинтересовался:

   — Не обжёгся ли, Михаил Андреевич?

   — Нет, нет, — спешно замотал головой тот.

   — А мне показалось, обжёгся...

   — Только самую малость, государь, — у Фёдорова дрожали ошпаренные руки, а на глаза наворачивались непрошеные слёзы.

   — Завтра придёшь ли? Или в обиде на моего холопа? Не то велю его самого в кипятке сварить?

Очень хотелось боярину согласиться с таким наказанием, но снова закивал головой:

   — Приду, государь, как не прийти...

Только Басманов, сидевший рядом, слышал, как Иван недовольно пробурчал:

   — Дурак!..

Это недовольство не сулило бедолаге ничего хорошего. Но не явиться на пир к государю боярин не мог. Лучше уж быть обваренным, да живым, чем целым, но удушенным.

И снова галдели, смеялись, корчились собравшиеся у Ивана Васильевича. Казалось, вчерашнее происшествие было забыто. Фёдоров сидел вместе со всеми, хотя и был невесел, всё же болели ошпаренные руки. Царь больше не вспоминал о нём, уже это было хорошо.

Но день не закончился для боярина спокойно, уже другой холоп неожиданно... вылил на него щи, теперь уже прямо на голову! Несколько мгновений от боли и ужаса Фёдоров не мог издать ни звука. Остальные, не сразу осознав, что произошло, а многие и не увидев, продолжали галдеть. Потом изо рта мученика поневоле вырвался вопль. Затихли все, а царь сидел, откинувшись на спинку своего кресла, и наблюдал за боярином, пытавшимся стряхнуть с лица и шеи остатки вылитого. Фёдорову не помогал никто, оказавшиеся рядом даже чуть отодвинулись, чтобы и себе не попасть под такую же шутку государя.

Вдруг Иван поморщился:

   — Угомони его...

Сказано это было стоявшему ближе других рынде, тот, недолго думая, огрел боярина своей секирой плашмя, и слуги тут же потащили оглушённого вон из палаты.

Такие шутки стали привычными, потому главным на пирах было не попасть на глаза государю, не привлечь его внимание.

Зря литовцы думали, что московский государь простил им отказ в сватовстве. Не забыл Иван Васильевич унижение, не простил...

Чем досадить заносчивому Сигизмунду? Только Ливонией. Но для начала следовало заключить хотя бы временный мир с Крымом. Вот когда царь пожалел, что не довели раньше дело до конца, хотя удержать Крым, даже разбив Девлет-Гирея, вряд ли удалось бы. Из Москвы в Крым отправилось посольство для переговоров.

А пока было решено вернуть Руси Полоцк.