Стройотряд

– Значит так, товарищи военные и менты, – сказал он, поскребя подбородок. – Я тут вижу, вокруг лежит много самых разных замечательных камней на любой вкус и цвет…

– И чего? Ты собрался камни собирать, Екклесиаст?..[30] – буркнул в гарнитуру Майор, подёргав что-то под креслом.

– Именно, тёзка! Именно! У нас вон багажник пустой, Ильич же не захотел в него лезть…

– Конечно, не захотел, – с деланным недовольством проворчал мёртвый опер со своего валуна. – Что я, Дракýла тебе в гробу сидеть!

– Ну, раз не хочешь сидеть в гробу, тогда собирай камни, старина! – Сергей говорил всё это весело, с приязнью. – Короче, отцы-мертвецы! Слушай боевую задачу!

Тёзка! – Сергей посветил фонариком в сторону багги, и нашёл лучом Майора. – Сейчас берёшь сумку с «пластилином», и лепишь по четыре брикета в кучу, а в серёдку втыкаешь взрыватель… Потом берёшь четыре хороших увесистых камня, – он повернулся к камню, где сидел мёртвый опер, – какие тебе вот Ильич принесёт, и приматываешь по сторонам универсальной лентой… Делаешь по две такие бомбы на брата. Остальной «пластилин» лепишь по схеме бутерброда: две плоские каменюки, меж ними – приплющенный брикет со взрывателем… Затем, когда всё сделаешь, возьмёшь подрывную машинку и настроишь каждую большую «бомбёшку» на свою отдельную кнопку, а «бутерброды» – все на одну.

А камни, Ильич, – Сергей снова посмотрел на мёртвого опера, – я, так и быть, тебе помогу собирать. Давай, старый, поднимайся! Нечего сидеть! Всё равно, не отдохнёшь ведь…

…На изготовление полезных в хозяйстве СВУ – сиречь самодельных взрывных устройств мертвецы потратили минут сорок. У Майора получились отличные самодельные бомбы – шесть штук «бомбёшек», как их назвал Сергей, и шестнадцать «бутербродов» – хорошие, качественные. Мёртвый десантник был большим специалистом в минно-подрывном деле.

Втроём уложили изделия в багажник, затем Сергей с Майором пристегнули мёртвого опера на его место позади кресел, уселись и пристегнулись сами, и осторожно двинулись по следам на север. Этой ночью привалов не планировалось.

– Интересно, как там наш Лёха?.. – через некоторое время сказал Майор, сосредоточенно глядя вперёд и крутя баранку. – Скучно ему, наверное. Анекдоты некому травить.

– Да он песни наверно поёт, – ответил ему Сергей. – Он их много знает.

– На корабле на áмерском вон по-английски даже пел чего-то…

– Это он на гробы те анабиозные посмотрел и вспомнил, – сказал сзади сверху Андрей Ильич.

– Чего вспомнил-то?

– Да про железную деву… Был вроде в древности такой пыточный агрегат – шкаф в виде бабы, внутри пики и колья, а на месте бабьего лица – окошко… Посадили, значит, туда злодея какого окаянного, дверь закрыли, и он там помирает в муках и корчах… Вот про этот самый агрегат и песня. Называется: «Железная дева». Была раньше рок-группа английская, что песню эту исполняла, так и звалась тоже – Железной Девой, то бишь Айрон Мэйден, если по-ихнему… Может, слыхали?

– Вроде слышал что-то… – ответил Сергей.

Майор промолчал.

– Вот, значит, Лёха наш, видать, как бабу ту чёрную страшную в окошке увидел, так песню сразу и вспомнил.

– А ты и сам, я смотрю, знаток музыки, Пинкертон, а!

– Ну, а чего ж нет. В студенческие годы на басу в группе поигрывал… Я песен много всяких знаю. Лёха как чего замурлычет, так слушаю, вспоминаю… Хороший он парень, Лёха наш. Судьба у него только хреново сложилась, не на ту дорожку повела…

– Зато как пулю словил, так считай человеком стал.

– Он им к тому времени уже был, тёзка, – сказал Сергей. – Сам же знаешь, все мы – какие были, такие и есть… Был бы Лёха говном, не стали бы его оживлять, да сюда посылать…

Майор немного помолчал, цыкнул зубом и произнёс:

– Прав ты, Серый. Прав полностью. Не то я сказал.

***

А в то самое время непокойный мертвец Лёха, он же Алексей Геннадьевич Шувалов, катил на своём багги вниз по хорошо знакомому отрогу на северной стороне Южного хребта, негромко напевая очередную в его ночном репертуаре старую песню:

– Как-то ехал я, перед Рождеством,

Погонял коня гужевым хлыстом,

На моём пути тёмный лес стоит,

Кто-то в том лесу воет и кричит…[31]

***

С наступлением утра в каньоне мало что изменилось. Только верхушки возвышавшихся слева над каньоном чёрных скал, заслонявших часть тоже чёрного, но звёздного неба и потому не видимых, а скорее угадываемых, окрасились серым и местами рыжеватым. В остальном же, как лежала в каньоне густая антрацитовая темень, так и оставалась лежать. Только ближе к полудню, когда солнце наконец заглянет в эту тянущуюся на многие сотни километров трещину в коре планеты, темнота отступит, а пока же никакой разницы между ночным небом и небом дневным мертвецы не замечали.

Нет, конечно, в тонкой марсианской атмосфере свет несколько рассеивается, и цвет небесной черноты днём немного меняется, но рассеяние это столь ничтожно, что заметить изменения могут только точные приборы, к коим человеческий глаз – мёртвый ли, живой ли – относится мало.