Сцены частной и общественной жизни животных

Если верить снисходительному сочинителю этой помпезной реляции, приведенная речь оказала действие поистине чудесное. Мы ответим лишь на один пункт этого дивного дифирамба. Итак, вы утверждаете, гражданин Бизон, что мы вас предали, что мы вас продали!.. Да, мы вас продали и тем гордимся; мы вас продали в количестве 20 000 экземпляров![488] А вы смогли бы продать столько же? Разве не благодаря нам за вас стали давать хоть что-нибудь?

Старейшина Ботанического сада, достопочтенный Буйвол, которого мы любим и уважаем, хотя разделяем не все его мнения, взял слово, чтобы ответить своему кузену Бизону.

– Дети мои, – сказал старец, – я в этом саду самый старый раб. Как ни печально, я имею честь быть вашим старейшиной, а молодость моя осталась так далеко позади, что я и не помнил бы о ней, когда бы можно было забыть, что ты прежде был свободен, если, конечно, это можно назвать свободой. Дети мои, как бы тяжек ни был груз тридцати лет рабства, я забываю о своих годах и молодею при одной мысли, что когда-нибудь свет свободы воссияет нам вновь.

Продолжительные крики «браво».

Я говорю о вашей свободе, дети мои, а не о моей, ибо моим глазам не суждено узреть этот счастливый день: рабом я жил, рабом умру!

Нет, нет! – раздаются крики со всех сторон, – вы не умрете!

Добрые друзья мои, – продолжал старец, – не в вашей власти продлить мою жизнь даже на час. Но разве в этом дело? думать нужно не о тех, кто уходит, а о тех, кто остается; не свобода одного или нескольких дорога мне, а свобода всех, и во имя этой драгоценной свободы я заклинаю вас сохранять единство.

Ропот в разных концах залы.

Дети мои, не вырывайте, не оспаривайте друг у друга жалкие клочки власти. Неужели вы думаете, что замена кривой лошади на слепую исправит дело? Подумайте о малых сих, о слабых и неимущих, страждущих от подобных распрей, и помните, помните во всякое время, что добро невозможно купить ценою великого зла: что значит чуть большая или чуть меньшая власть для кого-то из вас по сравнению с миром между братьями и всеобщим согласием?

Конец этой речи был встречен весьма прохладно; только уважение к оратору удержало слушающих от резких возражений. Старый Буйвол понял, что никого не убедил. «Гражданская война ведет к деспотизму, а не к свободе», – заключил мудрый старец, печально возвращаясь на место.

– Мы, кажется, не в церкви! – возопил Шакал.

Нечего и говорить, что господа заговорщики не остановились на полпути. Чем меньше толку, тем больше слов. После Бизона и Буйвола на трибуну поднялся Кабан, который говорил до тех пор, пока не охрип, «и с таким красноречием, пишет “Газета Реформы”, что даже наш стенограф, разделив всеобщее волнение, выронил перо».

Покончим с цитатами и, с позволения Господ бунтовщиков, дополним наш рассказ достоверными деталями, которые сообщил нам один дружественный Хорек, опрометчиво позволивший завлечь себя на это собрание, о целях которого, впрочем, даже не догадывался.

Три часа подряд залы Кабинета естественной истории сотрясались от непрерывных, беспрестанных, неописуемых восклицаний, топотаний, завываний и лапоплесканий. Один за другим на трибуну взобрались сто пятьдесят два оратора!!! «Мы видели их глазами, но, благодарение Господу, не слышали ушами»[489]. Наш корреспондент добавляет, что со времен первой Ассамблеи искусство кричать, свистеть и вопить усовершенствовалось до чрезвычайности, так что даже самый буйный английский митинг не сравнится с тем, что ему довелось увидеть и услышать.

Здесь нужно не тявкать, а кусать