Сцены частной и общественной жизни животных

Вы будете жить на людях, под неустанным призором молвы, и однажды, возможно, возмечтаете о другой жизни, чуть более прикровенной, чуть более покойной, позволяющей порой отдохнуть от триумфов. Но где же найдете Вы существо достаточно тщеславное или достаточно смиренное, чтобы разделить с Вами ту жизнь, какую Вы для себя избрали? чтобы щеголять в смешной ливрее Вашего спутника и безропотно сносить Ваши успехи, Вашу репутацию, Ваших гонителей, Ваших поклонников и самое страшное – необходимость пребывать под защитой существа, которое ему на роду написано защищать, и плестись в хвосте, вместо того чтобы прокладывать дорогу? Надеюсь, нигде, ибо, будь у Вас даже самая добрая воля и самое чистое сердце в мире, Вы сделаете того, кто станет предметом Вашей опасной привязанности, бесконечно несчастным. В таком случае Вы останетесь могучей, одинокой?[600] Это прекрасно, но печально, и, будь великий ум, о котором шла речь выше, дарован мне, я приискала бы ему другое употребление: я предпочла бы упрочить собственное счастье и одарить счастьем своих близких, а не лишать себя всех радостей мира. Не говорю уже о таких мелочах, как ненависть, зависть, клевета! В гнезде всего этого можно не опасаться; но на вершине колонны, у всех на виду – дело другое.

Спустимся с колонны и перейдем к прелестному маленькому уму, который был бы так хорош, согласись он не претендовать на многое. В этом-то и загвоздка. Одно дело – производить впечатление на кружок снисходительных друзей, и совсем другое – выносить очаровательные плоды вашего вдохновения на суд публики, пусть даже она готова вам внимать.

Поначалу вы робко вступаете на то поприще, где тернии встречаются куда чаще, чем розы; постепенно вы набираетесь смелости, привыкаете к комплиментам, а комплименты – к вам, и очень скоро вы утрачиваете свои действительные прелести в погоне за славой, которой никогда не достигнете. Критики, вначале терпеливые, в конце концов устают и свирепеют; они сурово сообщают изумленным друзьям, что Колибри – не Орел, после чего с грозным видом удаляются. Эта строптивость возмущает взыскательное самолюбие юной знаменитости; она изображает из себя жертву, принимает соболезнования, и вот уже эта умная головушка теряет голову раз и навсегда. Тут говорить не о чем.

Теперь, если Вам угодно, перейдем к третьему пункту моей речи и рассмотрим, не останавливаясь на деталях, хотя сказать тут можно было бы многое, ту разновидность автора – девицы, супруги или матери, – которая занимается литературой, не отказываясь от обязанностей семейственных; сия любезная сочинительница одной рукой качает колыбель, а другой записывает свои творения; она вяжет, а дети рвут на кусочки ее рукописи и прибавляют к ее вышивке новые и совсем неожиданные узоры; избавлю Вас от дальнейшего описания этого странного существа, состоящего наполовину из чернил, наполовину из каши.

Впрочем, этот смехотворный образ жизни – не тот, что грозит Вам. Я слишком хорошо знаю Ваши вкусы, чтобы предостерегать Вас от такого соблазна.

Меня страшит другое – Ваша склонность тем быстрее и тем ревностнее брать сторону некой идеи, чем сильнее окружающие осуждают ее и отвергают; именно это безмерное тщеславие, которое Вы принимаете за великодушие, заставляет Вас всегда поддерживать самую слабую партию, пусть даже в глубине души Вы подозреваете, что эта слабая партия исповедует взгляды совершенно вздорные. Наконец, пугает меня и Ваше рассудительное безрассудство: Вы предаетесь самым абсурдным грезам с величайшим легкомыслием, но при этом пребываете в уверенности, что все очень хорошо обдумали.

Я хотела написать Вам письмо короткое, нежное и дружеское, а в результате только и делаю, что Вас браню. Сумею ли я Вас убедить, дорогое дитя? Как бы там ни было, не сомневайтесь, что мои суровые речи продиктованы безграничной нежностью и что, люби я Вас не так сильно, я не стала бы ругать Вас так строго.

Впрочем, я беспокоюсь напрасно; я знаю по опыту, что Вы не обижаетесь на мои советы. Увы! быть может, все дело в том, что Вы пропускаете их мимо ушей? О, как горько и страшно мне об этом думать!

Третье письмо Ласточки История гнезда Малиновки

Счастливый случай свел меня, милая подруга, с услужливейшим из Голубей, который согласился отсрочить свой отлет, чтобы захватить с собой мое письмо. Ему вверены важные депеши, и, сколько я могу судить, он достоин этой чести. Пока он осматривает окрестности прелестного приюта, где я провела ночь и где задержалась, чтобы написать Вам, поспешу посвятить Вас в некоторые подробности моей жизни, моих чувств и тех происшествий, по счастью крайне редких, каким я стала свидетельницей. Прекрасная природа, которая меня окружает, и независимость, которой я наслаждаюсь, переполняют мою душу поэтическими впечатлениями, однако их я оставлю до другого раза; начни я делиться ими сейчас, я бы не смогла остановиться. Вы найдете их в том сочинении, над которым я теперь работаю и которое закончу на свежую голову после долгих уединенных размышлений.