Сцены частной и общественной жизни животных

В погоне за вдохновением я ложился то на брюхо, то на спину; порой я, на манер Поупа, прогуливался широким шагом по сумрачным аллеям в окрестностях замка[299] и пугал Птиц глухим ворчанием, вырывавшимся из моей груди. Поверите ли? тайная досада от собственной беспомощности внушала мне злые мысли: я ненавидел тех, кто счастлив, ненавидел общественные установления, ненавидел прошлое, настоящее и будущее, ненавидел всех и вся. Со времен царя Соломона люди написали много книг, но одна так до сих пор и не создана, хотя ей бы не было цены: это книга, которая бы изобразила все горести литературной жизни. Exoriare aliquis![300]…И даже сам лорд Б. со всем его гением… Но я замолкаю из почтения и благодарности. Скажу лишь, что, утомленный жизнью поэтической, он решил возвратиться к жизни обыденной и успокоить бури своего сердца в лоне супружеской любви. Однако было уже поздно: брак окончательно разрушил его существование. Несчастному Б. не осталось ничего другого, как отправиться умирать на чужбине. Какой величественный урок для меня, несчастного косолапого поэта! Поэтому я мечтал лишь об одном – наконец обрести свободу и применить на практике все то, чему я научился среди Людей.

Избавление пришло раньше, чем я мог надеяться. При первых же известиях о восстании в Греции лорд Б. решился искать славной смерти на земле эллинов. За несколько дней до отъезда он решил в последний раз побывать в Лондоне. Он воспользовался представлением трагедии Шекспира «Гамлет», любимой своей пьесы, чтобы еще раз предстать перед английской публикой. В день спектакля мы отправились в театр в открытой коляске. Когда мы показались в ложе напротив сцены, зала была уже полна. В один миг все взоры, все лорнеты устремились в нашу сторону. Дамы склонялись к барьерам лож, точно цветы на горных склонах. Даже после поднятия занавеса внимание зрителей долгое время разделялось между Шекспиром и нами. Лишь при появлении призрака, играющего в трагедии «Гамлет» очень важную роль, взгляды все-таки обратились к сцене. Кстати, трагедия эта как нельзя лучше подходила для того, чтобы приучить зрителей к нашему присутствию. В ней все или по крайней мере почти все персонажи сходят с ума. Это необыкновенное представление дало пищу для статей всем столичным журналистам. А ведь именно к журнальным статьям сводятся в последние два десятка лет все великие политические, религиозные, философские и литературные события ученой Европы.

Назавтра мы поплыли во Францию. На мое счастье, лорд Б. решил сделать крюк, чтобы осмотреть развалины Нима. Однажды вечером, пока он сидел у подножия одной старой башни в окрестностях этого города, я воспользовался его задумчивостью и бросился бежать со скоростью снежной лавины. Четыре дня и четыре ночи я мчался по горам, ни разу не оглянувшись. Наконец, утром четвертого дня я очутился в Пиренеях. Не помня себя от радости, я целовал землю отечества; затем я направился к берлоге, где «очам блеснул впервые свет»[301]. Там жил старый друг нашей семьи. Я спросил у него о своих родителях.

Те простофили, которые только и знают, что выгонять учеников на прогулку

– Они умерли, – отвечал он.

– А Карполен?

– Умер.

– А Ламарр, а Бездомный?

– Умерли[302].

Оплакав ушедших, я отправился на Монте-Пердиго[303] и поселился там. Остальное вам известно.

Вот уже четыре года как я обрел покой и радость в лоне семьи и, пожалуй, более счастлив, чем лорд Б., потому что менее склонен к стихотворству. Супруга моя очень добра, а дети прелестны. Мы живем своим кругом и ненавидим докучных визитеров. Счастли́в, кто может век в своем дому прожить[304]. Я бы добавил: и кто стихов не пишет.

Вы, конечно, возразите мне и сошлетесь на мнение философов. Отвечу, что философы никогда не имели надо мною власти. «Я знаю свое сердце и знаю Медведей», – сказал один из них[305]. Святые – другое дело; их я уважаю и не стану смешивать с философами; впрочем, и им, подобно всем прочим, случается показать свое истинное лицо, а Пес святого Роха кажется мне олицетворенным протестом против жизни уединенной[306].