Сцены частной и общественной жизни животных

– А ты вмешаешься! – нежно сказала Медина. – Иди ко мне, ангел мой, не слушай их. Ведь царица я, а не они. Я многое могу для тебя сделать: прежде всего ты станешь командиром моих лейб-жальщиков; и потом, если ты будешь подчиняться мне в общем, я стану подчиняться тебе в частности. Мы удалимся на ложе цветов, мы будем танцевать среди роз и вкушать в полдень благоуханный нектар, мы будем скользить по лепесткам лилий и петь романсы под сенью кактусов; все это поможет нам забыть о тяготах власти…

Меня поразила одна вещь, которая не связана с правлением, но о которой я, однако же, не могу умолчать, а именно то, что любовь везде одинакова. Сообщаю это наблюдение всем Животным и прошу назначить комиссию, чтобы изучить, как все это происходит у Людей.

– Любезнейшая, – сказал я рабочей Пчеле, – сделайте милость, передайте старой царице Улее, что знатный чужестранец, парижский Воробей, желает быть ей представленным.

Улея наверняка знает все тайные пружины собственного правления, решил я, а вдобавок очень словоохотлива; итак, мне не найти собеседника более сведущего; с этой царицей не только разговор, но даже молчание оказалось бы, пожалуй, весьма поучительным. Многочисленные Пчелы обнюхали меня, дабы убедиться, что я не источаю никакого опасного запаха. Подданные так слепо поклоняются царице, что одна мысль о ее смерти приводит их в трепет. Несколько мгновений спустя старая царица Улея опустилась на цветок персикового дерева, нижнюю ветку которого занимал я, и по привычке кое-что забрала из цветка.

– Великая царица, – сказал, я, – перед вами философ из племени Воробьев, путешествующий для изучения разных способов правления у Животных в поисках наилучшего. Я француз и трубадур, ибо у французского Воробья мысль и пение едины. Вашему Величеству ведомы, должно быть, изъяны вашей системы.

– О мудрец-Воробей, я бы очень скучала, если бы не откладывала яйца два раза в год, но нередко я жалею, что не родилась рабочей Пчелой и не могу есть обыкновенную розовую похлебку и порхать с цветка на цветок. Если вы хотите доставить мне удовольствие, не зовите меня ни Вашим Величеством, ни царицей, говорите мне просто: Государыня.

– Государыня, – продолжал я, – мне кажется, что устройство жизни вашего Пчелиного народа исключает всякую свободу, что ваши рабочие Пчелы заняты всегда одним и тем же и вообще все у вас делается точь-в-точь, как при египетских фараонах.

– Вы правы, но порядок – одна из прекраснейших вещей в мире. Общественный порядок – вот наш идеал[362], и мы ему верно служим, тогда как Люди, если пытаются нам подражать, довольствуются тем, что выводят эти слова на пуговицах своих национальных гвардейцев и пользуются ими как предлогом для создания величайших беспорядков. Монархия – это порядок, а порядок должен быть абсолютным.

– Но порядок работает на вас одну, Государыня. Сдается мне, что Пчелы доставляют вам отличный цивильный лист[363] из первосортного нектара и вообще только для вас хлопочут.

– Да, но как же иначе? Государство – это я[364]. Без меня все погибнет. Там, где всякий вправе наводить собственный порядок, образуется столько же порядков, сколько мнений, и вытекает из этого множества порядков один большой и постоянный беспорядок. Мы же здесь живем счастливо, потому что порядок на всех один: куда лучше этим умным существам иметь одну царицу, чем завести их целых пять сотен, как у Муравьев. Пчелиный народ столько раз оказывался на грани гибели из-за раздоров, что больше не желает рисковать. Однажды у нас случился бунт. Рабочие пчелы прекратили производить прополис, мед, воск. По зову нескольких новаторш они разграбили склады и каждая зажила свободно, каждая сделалась вольна поступать, как ей вздумается! Вместе с моими верными лейб-гвардейцами, с акушерками и придворными я направилась к месту бунта. И что же? в революционном улье не осталось ни сот, ни запасов. Каждая из гражданок съела собственный мед, и нации пришел конец. Некоторые беглецы явились к нам, дрожа от холода, и признали свои заблуждения.

– Как жалко, – отвечал я, – что ничего хорошего нельзя создать без ужасного разделения на касты; мой воробьиный здравый смысл противится этому неравенству состояний.

– Прощайте, – сказала царица, – да просветит вас Господь! Господь дарует нам инстинкт, будем же покорны Господу. Если бы равенство было возможно, то, конечно, оно бы установилось в первую очередь у Пчел: ведь все они одинаковой формы и величины, все имеют одинаково вместительный желудок, все испытывают ощущения, подчиняющиеся самым строгим математическим законам. Но вы сами видите, соблюдать эти пропорции, длить эти занятия можно только под властью одной царицы.

– А для кого вы производите мед? для Человека? – спросил я. – Настоящая свобода – это работать только на самих себя, повиноваться только своему инстинкту, приносить жертвы только всему народу, потому что народ – это и есть мы сами!