Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

То есть даже притом, что картина Дега — просто изображение двух животных, разделяющих трогательный момент, в действительности это вполне серьезное заявление на тему того, что для животных возможно, а что нет. Нуждаются ли животные в нас, чтобы быть самими собой? Аргумент Дега примерно такой: способность заботиться друг о друге, будь то у людей или же лошадей, — такая способность не дается нам сходу, с рождения. Отнюдь. Забота есть достижение. Своей немного сентиментальной картиной Дега показывает нам, что забота возникает лишь в процессе культивации, а, так сказать, возглавляют данный процесс люди — и никто кроме них.

Идея дикой природы как таковой, то есть мира животных, не тронутого окультуривающим влиянием человека, вызывает у Эдгара Дега какое-то неявное отторжение. Места этому миру в создаваемых им картинах он не находит. В этом плане можно сказать, что Дега — геркулесовский художник, «геркулесовский» в том древнем значении, что Геркулес был великим укротителем. Геркулес был полубогом, отправлялся в глушь и сам тоже был диковат, но использовал эту связь с глушью на благо культуры. Его задача — поставить глушь на колени. Его задача — сделать культурой то, что существует у самых дальних ее границ. Насилие у Геркулеса — это насилие культиватора, укротителя. Пожалуй, насилие — это последнее, что обычно приходит в голову кому бы то ни было в связи с полотнами Эдгара Дега. И все-таки оно есть. Оно скрыто, но оно есть. Дега, наиболее геркулесовский из всех живописцев XIX столетия, намекал на подлежащее цивилизационным структурам неявное насилие, которое связывает между собой человеческих существ, связывает между собою животных, связывает дикое с окультуренным.

XIII. Продолжаем копаться в картинах Эдгара Дега с лошадьми, в его симпатиях к буржуазной цивилизации — и в глубинном переживании абсурдности и необходимости такой цивилизации

Поэтому, пожалуй, забавнейшая из всех картин Эдгара Дега — это картина с одинокой лошадью и собачкой в конюшне, а нарисовал он ее в районе 1862 года. На картине изображена передняя часть гнедой лошади, боком к зрителю. Внизу, на уровне головы лошади и мордочкой к нам, — собачка. Собачка не очень-то умная: она влюбленно, хотя и жалобно, глядит из картины на зрителя — человека, который не может оказаться в картине, но этого и не нужно. В этом смысле картина становится завершенной, когда перед ней становится какой-нибудь безымянный зритель. Глупенькая собачка вечно ждет появления человека, на которого можно было бы устремить раболепный взгляд. К слову, именно таких вот собак люди выводили на протяжении многих столетий, добиваясь от них изъявления той абсолютной зависимости от человека, какой могут достичь лишь собаки. Ни одно другое животное, кроме собак, никогда не было способно настолько всецело сосредоточивать на человеке все свое существо, всю цель своего бытия. Дега на своей картине довольно удачно передал это позой собаки и ее взглядом.

Позе этой собаки, всецелости ее бытия-к-человеку как нельзя более резко противопоставлена ситуация лошади. В лошади нет раболепия, ее взгляд не обращен из картины на зрителя. Но куда же тогда обращен? Лошадиная голова с ее странной формой — почти что стрелка, указывающая на грядущее. Можно сказать, что лошадь — это существо, глубинно принадлежащее будущему. Лошадь обращена к ветру — к возможности в любой момент пуститься галопом. Лошадь устроена так, чтобы срываться с места.

Но вот глаза. Глаза смотрят куда-то вбок. Возникает подозрение, будто у лошади есть два мозга, по одному на глаз. Конечно, лошадиная голова просто так сужена, что глаза могут сходиться для взгляда прямо вперед. Таково бытие лошади, что она нацелена в то, что находится перед ней, будто лазер. Но лошадь — еще и существо, глядящее вбок. Не воспринимает ли лошадь мир как обращенный в будущее и не переключается ли затем на иной модус бытия и ви́дения, который фундаментально «на стороне»? Если встать от лошади сбоку, то неким образом знаешь, что находишься у лошади в поле зрения — но это не пристальный взгляд. Есть и другой взгляд. В отличие от собаки, лошадь никогда не бывает абсолютно поглощена чем-то одним. И эту морфологически-эпистемологическую причудливость Дега на своей картине запечатлел как нельзя лучше. Собачка по-глупому обомлела, ее внимание полностью сосредоточено на зрителе-человеке. Лошадь же знает, что зритель есть, — но еще она знает, что творится на той стороне.