Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Как минимум в этом можно к нему отнестись всерьез.

XII. По причине, возможно, как-то связанной с лошадьми, поговорим об Эдгаре Дега

В общем, «Судьба животных» — такая картина, что на нее нам придется смотреть иначе, чем мы могли бы смотреть, скажем, на картину Дега. Не то чтобы у Дега никаких уровней смысла, уровней ви́дения не было вовсе. Они у него, безусловно, есть. Но Дега не стремился пронзить поле зрения так, как стремился пронзить поле зрения Марк. Можно сказать, что Дега показывал нам, как видит мир сам, — и делал это весьма утонченно и с немалым изяществом. Он показывал нам, как смотреть, учил воспринимать мир с изящной отстраненностью культурного человека. Он подводил нас к определенным позициям, определенным образцам восприятия. «Искусство, — сказал однажды Эдгар Дега, — есть не то, что видишь сам, а то, что заставляешь видеть других». Следовательно, как художник Дега был вроде учителя. Он — провожатый (и превосходнейший) в царство ви́дения. И если уж взять Дега в провожатые, то царство это может быть царством огромной чувствительности и огромной же утонченности.

Однако же та идея, что само ви́дение — в своем роде тупик, и что подлинная задача живописи — увести по ту сторону от того, как мы смотрим глазами, и заставить смотреть нашим Geist, чрез духовное бытие, — такая мысль была бы для Дега перебором. Это уже заход на территорию мистицизма, а для Дега мистицизм — это мистификация. Дега был совершенной противоположностью мистику, поскольку был буржуа высшей пробы — звучит это как оскорбление, но ни в коей мере таковым не является. Сам Дега принял бы это за комплимент и оценил бы по достоинству. Быть буржуа высшей пробы, держаться всего, что из этого следует, вести себя на манер буржуа — для этого нужна в своем роде глубинная честность. Принять все сопутствующие буржуазному мировоззрению предрассудки и допущения, взвалить на себя их как бремя и обязательство — в таком предприятии есть даже некое благородство, ради этого предприятия придется пожертвовать многими из иных аспектов человеческой жизни. Этой всеобъемлющей буржуазности придется покорить все свое существо — и именно эту задачу, по сути, и берет на себя Дега.

Дега я припомнил по той причине, что тот неровно дышал к лошадям и посвятил им немало картин. Дега вообще хорошо понимал животных, но особенно хорошо понимал лошадей. Эдгара Дега и Франца Марка как художников сближает по меньшей мере это. Но кроме биологической принадлежности, у зверей на картине Дега и зверей на картине Марка ничего общего нет. Лошади у Дега — существа в основе своей прирученные. Принадлежащие цивилизации. Лошади без седла, узды и остальных атрибутов своей одомашненности на картинах Дега появляются редко. На карандашных рисунках Дега, нужно отметить, лошади порой изображены-таки в состоянии диком и неприрученном. Но так он лишь разбирался с анатомией и физическим строением лошадей, и именно с целью — единственной целью — писать картины, где люди ездят на них верхом (на скáчках, при игре в поло) или же запрягают во всякие там кареты и двуколки.

Эдгар Дега был отнюдь не дурак. Он был, как уже отмечалось, человек в высшей мере чувствительный. Он отдавал себе отчет в том, что интерес лошадей с художественной точки зрения состоит, так сказать, в напряжении между громадностью присущей этому зверю могучей силы — и «обузданием», равно буквальным и образным, этой могучей силы ради человеческой культивации. Динамичность картин с лошадьми у Дега — а динамичность там исключительная — следует именно из благоговения Дега перед чистой мощью, обнаженной животностью лошади. Он узнаёт в лошади нечто древнее. Узнаёт первобытную силу, что заложена в лошадиные кости, жилы и мускулы. Он знает, что в таком обуздании доисторического зверя ради человеческой культивации есть нечто абсурдное и в то же время трагическое. Дега оценил юмор, если здесь это слово уместно.

В каком-то смысле можно сказать, что картины Эдгара Дега с лошадьми — размышление над нелепостью европейской цивилизации конца XIX столетия. Добропорядочные буржуазные семьи — сплошь в регалиях той эпохи. Лошади — сплошь в регалиях той эпохи. Даже лошади! Что за абсурд — наряжать лошадь и даже ее, эту лошадь, принуждать к участию в своем буржуазном притворстве! И Дега обращает наше внимание на все эти регалии исподволь — так, что все почти что разваливается, становится почти что насмешкой над тем, что показано. Только гляньте на забавные эти создания, как они разоделись и пыжатся, — так и хочется сказать нам. Гляньте-ка — безволосые обезьяны и четвероногие доисторические звери, вырядились как на праздник. Конструкция ну никак не выдержит. Ни один спектакль не может длиться вечно.