Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Если мы хотим всерьез отнестись к Францу Марку как к человеку и как к художнику — а попытаться всерьез отнестись к нему стоит хотя бы по той причине, что сам он отнесся к себе как к художнику так серьезно, что все остальное в своей жизни отбросил прочь, так сказать, «приял зрак раба» и жил на пути к annus mirabilis 1910–1911 годов, оттолкнув друзей и семью и устремившись к тому, что им казалось бессмысленною причудой не слишком одаренного человека — человека, который тем не менее упорно стремился вперед, стремился к тому моменту, когда (по сути, именно в annus mirabilis 1910–1911 годов) Марк таки совершил прорыв и начал творить искусство, сообщавшее эти же geistig качества, которые он взращивал и в себе, толкавшее его проживать жизнь в упорной и страшной порою гонке за тем, что понималось им как чистота и как истина, что привело в итоге Марка к тому, чтобы пойти на Первую мировую солдатом — солдатом, исполнявшим свой воинский долг превосходно и с тем достоинством, которое повязано для него было с предназначением человека, который в жизни хотел бы не просто видеть, слышать, жрать, ссать, трахаться и умирать, а делать все это — да, делать все-все из этого — но делать все это как человек, так сказать, взятый к иному бытийному измерению, дабы чувства его были открыты вечному, что проглядывает по краям, когда ссышь, жрешь и слышишь, дабы открыться «глубинной здесьности», способной поразить человека, ибо человек обитает в теле, одновременно о таком обитании зная и не зная, возвышенный и, можно сказать, брошенный вместе с тем обратно, зрящий единство всего сущего — всех живых существ, и одновременно при этом вполне погруженный в собственное конкретное и частное бытие, всецело пронзенный любовью, всецело ошеломленный неизреченной красотой того, что есть Нечто, а не ничто, и вместе с тем абсолютно, так сказать, преданный собственному бытию того конкретного сущего, которым является, и своей роли в грандиозной вселенской трагикомедии — роли конкретного сущего, каким он и обречен судьбой быть, и при этом желающий отбросить эту свою конкретность куда подальше, ибо она для него ничто и она для него всё — она всё для него именно потому, что она для него ничто (и наоборот), и каким бы то ни было, любым, даже мелким и незначительным, образом желающий показать, что эта громадная истина — действительно истинна, что истина того, чтобы дорожить своей драгоценной субъективностью, своим «я»-существом, которым являешься, и отбрасывать ее прочь — это истина, которую можно разделять с другими людьми и показывать, что глаза подобного тебе человеческого существа можно пронзить этой истиной, которая по ту сторону зрения как чего-то физического, но рябит по краям, на которую можно намекнуть и указать пальцем, которая для Франца Марка была единственной настоящей и честной причиной, чтобы вообще существовало какое-то там искусство, любое искусство какого угодно рода, — есть лишь эта одна причина, чтобы оно вообще было, и она заключается в том, что задача искусства (и нет у него другой) — пробуждать, сообщать и разделять меж человеческими существами невероятную и ошеломительно-странную необычность того, чтобы быть живым, по-настоящему, подлинно и действительно быть живым вот прямо сейчас, — и стоит обрести подобное осознание, как оно вкидывает тебя в мир, быть может, впервые — вкидывает с безотчетно-чудным ощущением, с глубинным осознанием, что человек — он и в мире, но при этом одновременно и не вполне от мира, что человек является и самим собой — отчетливо проявленной единицей наделенной индивидуальностью этости, но является также и всем, что он есть тотальность, и что каждое из мгновений чьего-либо конкретного бытия — это часть и частица от бытия всецелого, и что человек может жить в таком режиме, воспринимать в таком режиме и жизнь, и себя, проживать то, и другое, покориться этим ошеломляющим истинам и осознаниям, держать очи отверстыми — по-настоящему и подлинно отверстыми всему тому, что действительно реально, а это истина и действительность, которые не по ту сторону реального мира, не за его пределами, ибо истина эта сокрыта прямо здесь на виду — и всякий может ее увидеть, если позволит себе увидеть ее, если оставит страх и то оскудение, что просачивается во всякую жизнь и тяготит ее, затягивая в бессмысленный будто бы мир, будто бы это не престранная и самая что ни есть личностедробящая данность — попросту иметь дело с собственным же присутствием как с бытием-здесь-и-сейчас, и это вдохновляющее качество жизни как человека подлинно живого и пробужденного — подернуто, задавлено и притуплено страхом перед жизнью, естественным нежеланием прямо сейчас увидеть предельную странность конкретного и вообще любого мгновения — страхом, что неизбежно ведет к подавлению жизни, забвению жизни, ее упорядочиванию и, наконец, — к забыванию самого факта этого забывания, к убожеству, оскудению, ограниченности и расчлененности нашего повседневного опыта, так что эта громадность, чистая из-опытная громадность того, что мы реально живы и реально же можем в любое мгновение умереть, — она затуманивается, так что мы укрываем себя и других в подавляюще-приглушенном слое обыденности, который становится, так сказать, защитным покрытием, и вот с его помощью мы подавляем мощь и громадность подлинной истины нашего бытия-здесь-и-сейчас, и в этом — задача искусства, как его всеми фибрами души понимал Франц Марк, задача искусства — это защитное покрытие снять, пронзить слои забывания и вернуть нас (как бы мы ни вопили и ни брыкались) к подлинной реальности того, чтобы быть вот таким существом, которое есть не только лишь груда плоти, но и geistig присутствие — сияющий луч, рассекающий пространство и время, чтобы высветить одну точку — прямо здесь и сейчас — и обратить эту точку того, что в ином случае было бы лишь, так сказать, бытием-in-potentia — обратить эту точку бытия-in-potentia в бытие-этим, и написать это превращение в цвете, написать всецелую истину подлинного ви́дения — того, чтобы подлинно и по-настоящему были отверсты очи, — в этом был целиком весь смысл, вся задача Франца Марка в искусстве и в жизни — или, по крайней мере, ему так казалось.