Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

Настало воскресенье. В больничном халате Светлана вышла в коридор на прогулку. Он был пуст. Прогуливаясь и озираясь по сторонам, она убедилась, что врачей нет, младшего медицинского персонала немного. И тогда её осенило: она вспомнила, как, одурачив охрану, бежала из советского посольства в Индии. Она вернулась в палату, надела домашнее платье, пальто, как ни в чём не бывало вышла в коридор и с милой улыбкой смело направилась к больничному выходу. Встречавшиеся по пути пациенты, прогуливающиеся в больничных халатах, сёстры, нянечки, которых она одаривала улыбкой, отвечали ей тем же. Одни полагали, что её отпустили домой, другие видели в ней посетителя. Она подошла к старику-швейцару, контролирующему входную дверь, одарила его наищедрейшей улыбкой, которую только могла изобразить, и он заботливо распахнул перед ней обе половины дверей. Стараясь твёрдо стоять на ногах, несмотря на дурман от лекарств и слабость, она пересекла больничный двор, добралась до троллейбусной остановки, благо та была за углом, и вскоре оказалась дома, безумно счастливая от того, как ей лихо удалось выбраться из лечебницы.

Из США позвонила Мардж. Встревоженным голосом спросила, почему в условленный день, 20 марта, сотрудники посольства не застали её в гостинице. Светлана объяснила ей ситуацию и обещала быть в Москве через неделю, 27 марта. Она чувствовала, что в Тбилиси уже не вернётся, но, чтобы за оставшиеся перед отъездом дни не возникло непредвиденных ситуаций, почти ни с кем не прощалась, в отличие от Ольги, у которой не просыхали глаза от разлуки с новообретёнными друзьями.

…Прошло семнадцать месяцев, как Лану и Ольгу Питерс из аэропорта Шереметьево привезли в гостиницу «Советская» – Светлану, с оптимизмом глядящую в будущее, мечтающую обнять детей и внуков, и «немую» Олю в ужасе от мысли, что ей предстоит жить в непривычном для неё мире. Теперь мать и дочь оказались в той же гостинице, вновь раздираемые противоположными чувствами: Светлана, стремящаяся выбраться за рубеж вместе с дочерью, и Оля – с заплаканными глазами, попрощавшаяся с дружелюбной Грузией.

Устроившись в гостинице, Светлана отправилась на почту и послала телеграмму в Кремль, Горбачёву, с уведомлением о вручении. Она просила его ответить на её письма. В другое время такую телеграмму на почте у неё бы не приняли и вызвали бы милицию. Но на дворе уже был март 1986-го. На следующий день она получила извещение, что телеграмма доставлена адресату.

На этот раз ей не пришлось ждать ответа месяцами. В гостиничный номер позвонил её мидовский опекун и сообщил, что она также может выехать за рубеж. Светлана торопливо ответила, что желает выехать с её новым американским паспортом на следующий же день после отъезда дочери. После долгой паузы мидовец ответил: «Хорошо. Но до этого вас примут в Центральном Комитете».

Об этой встрече есть разные воспоминания, как обычно противоречивые (сравнивая их, легче установить истину, ибо мемуаристы невольно себя приукрашают): одно – Аллилуевой, в «Книге для внучек», и второе – Легостаева, помощника Лигачёва, присутствовавшего при встрече и проводившего рабочую запись беседы.

Светлана писала, что она предполагала, что встретится с Горбачёвым, однако её принял Лигачёв, в то время второе лицо в партии, и инициатива встречи исходила не от неё. Её воспоминания о беседе с Лигачёвым скупые, в отличие от Легостаева она не вела запись, но уж очень они отличаются. По словам Аллилуевой, беседа была недружелюбной, Лигачёв грозно предостерёг её от антисоветской деятельности.

«Товарищ Лигачёв был коренастым, с простым лицом и хитрыми мужицкими глазами того серого цвета, что выражает из всей возможной гаммы человеческих чувств только непреклонность. Как и Михаилу Суслову тогда, ему было сейчас трудно со мной разговаривать, трудно сдерживать своё убеждение, что выехать из СССР советский человек может только в силу помешательства. Люди его круга так и полагают. Ему нужно было услышать от меня – почему. Я повторила опять всё, что уже написала Горбачёву, а секретарь записывал, стенографировал наш разговор.

“Ну что ж, – сказал он наконец, – Родина без вас проживёт. А вот как вы проживёте без Родины?”

<…> “Так куда же вы едете отсюда?” – спросил он, как будто бы им было это неизвестно. Как можно более безразлично и без нажима я ответила: “В Соединённые Штаты. Я жила там много лет”. Он молча смотрел на меня в упор. Молчала и я.

“Ну-с, ваш вопрос был разрешён генеральным секретарём, – сказал он наконец. – Он сожалеет, что не смог лично принять вас. Но ведите себя хорошо!” – вдруг поднял он вверх палец. Это было сказано серьёзно и даже с долей угрозы в голосе»[104].

Теперь другие воспоминания, диаметрально противоположные по смыслу, того самого секретаря, который, по признанию Аллилуевой, стенографировал её разговор с Лигачёвым.

«Перед отъездом она обратилась к Горбачёву с просьбой о личной встрече. Почему-то он от этого удовольствия уклонился, поручив встретиться Лигачёву.