Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

Так в непринуждённой обстановке началась дипломатия дочерей. Они сели за стол. Хоть у Светланы не было практики общения с носителями английского языка, она понимала почти всё, сказанное Черчиллем, ещё до того, как Павлов переводил его слова Сталину. Разговор с взаимных любезностей перешёл на военные поставки, пушки и самолёты.

Она свою роль выполнила, помогла отцу создать доверительную атмосферу семейного ужина. Больше от неё ничего не требовалось. Через пять минут отец нежно её поцеловал и сказал, что она может идти заниматься своими делами. Он отослал её спать, посчитав, что дочь успешно выполнила дипломатическую миссию и «растопила» холодное сердце несговорчивого премьера.

После её ухода начался бенефис Молотова, взявшего на себя функции тамады. На столе появились новые блюда и напитки – Черчилль понял: «английским завтраком» дело не завершится и махнул рукой – гулять так гулять…

В эту ночь Сталин нашёл подход к Черчиллю. Через год в Тегеране он угостил Черчилля самым крепким коньяком в мире, армянским, пятидесятиградусным «Двин», приведшим его в восторг. Как бы ни складывались затем советско-британские отношения (с ноября 1945-го бывшие союзники противостояли друг другу в Иранском Азербайджане, Греции и в Палестине), но дважды в месяц секретарь советского посольства доставлял в лондонскую резиденцию Черчилля два ящика «Двина» (12 бутылок). Эта традиция продолжилась даже после фултонской речи Черчилля, ставшей, как считают историки, началом холодной войны.

Немного отвлечёмся, раз заговорили о коньяке: будучи его ценителем, Черчилль сложил коньяку гимн, который нельзя не пропеть: «С хорошим коньяком нужно обращаться, как с дамой. Не набрасываться, помедлить… Согреть в своих ладонях. И лишь затем пригубить»…

Ах, как я его понимаю! Читатель простит меня, если после исполнения гимна коньяку, пропетого Черчиллем, я отвлекусь на рюмочку Courvoisier?

Когда Черчилль слегка разогрелся, он затронул тему коллективизации, проходившей в СССР десятилетием раньше и давно его волновавшую. Задавая вопрос, он пытался глубже понять Сталина и мотивы, которыми тот руководствуется.

«Скажите, напряжение нынешней войны столь же тяжело для вас лично, как и бремя политики коллективизации?

– О нет, – ответил Сталин, – политика коллективизации была ужасной борьбой…

– Я так и думал, – ответил Черчилль. – Ведь вам пришлось иметь дело не с горсткой аристократов и помещиков, а с миллионами мелких хозяев…

– Десять миллионов! – воскликнул Сталин. – Это было страшно. И длилось четыре года. Но это было абсолютно необходимо для России, чтобы избежать голода и обеспечить деревню тракторами <…>

– Что же, они все были кулаками? – осторожно спросил Черчилль.

– Да, – ответил Сталин и, помолчав, повторил: – Это было ужасно тяжело, но необходимо…

– И что же с ними произошло? – полюбопытствовал Черчилль

– Многие из них согласились пойти с нами. Некоторым дали обрабатывать землю в районе Томска или Иркутска и дальше на Севере. Но там они не прижились. Их невзлюбили местные жители. В конце концов, их же батраки расправились с ними»[44].

Черчилль промолчал, отметив в своих мемуарах, что, выслушав объяснение Сталина, он содрогнулся при мысли о миллионах жизней (Сталин назвал цифру – десять), погибших на просторах Сибири.

На дачу в Кунцеве, на время визита ставшую резиденцией Черчилля, премьер-министр вернулся в половине четвёртого утра, и уже через два часа он вылетел в Тегеран.

Позже, принимая британского посла, Молотов поинтересовался у него о впечатлениях Черчилля об этой встрече. Керр рассказал, что вечером 15 августа он ждал Черчилля на даче, поскольку тот, не ожидая сталинского сюрприза, пригласил его на ужин в половине девятого.

Керр решил для себя, что если Черчилль приедет к ужину ровно к половине девятого, то это будет плохим признаком. Но Черчилль опаздывал, и настроение Керра повышалось. Когда в половине четвёртого Черчилль вернулся на дачу, он бросился на один из больших диванов и сказал: «У меня очень сильная головная боль, но, ей-богу, это того стоило». Затем он вкратце пересказал Керру содержание беседы. Он был счастлив. Ему казалось, что он достиг очень многого в установлении личных отношений со Сталиным. Настроение Черчилля напомнило Керру расположение духа молодого человека, сделавшего предложение о женитьбе, которое было с радостью принято.

Сталин сумел расположить к себе гостя. Черчилль был потрясён его любезностью и предупредительностью. После ужина в домашней обстановке в присутствии дочери Черчилль поверил в возможность установления с ним непринуждённых, дружелюбных и неформальных отношений».

Возможно, Сталин повторил бы этот приём и Светлана отправилась бы с отцом в Тегеран, Ялту и Потсдам и сделала бы карьеру на дипломатическом поприще (она великолепно владела двумя языками, английским и немецким, и в МГУ получила хорошее образование).