Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа)

Из «шестой колонны» русской советской культуры (это тоже был созданный Борей термин; по его толкованию, это та же самая «пятая колонна», только любящая страну так же, как и первые четыре, однако воспринимаемая как чуждая, враждебная и потенциально изменническая) у Бори Маниловича был свой избранник, своя литературная любовь – автор «Одесских рассказов» и «Конармии» замечательный писатель и блестящий стилист Исаак Бабель, расстрелянный в январе 1940 года по приказу, подписанному лично Сталиным. В «Одесских рассказах» Бабель романтически описал Одессу начала ХХ века, жизнь еврейских уголовников и простого люда, воздвиг памятник экзотическим и сильным характерам мастеровых и воров, грабителей и мелких торговцев. Наиболее запоминающимся героем этих рассказов был известный грабитель Беня Крик, прототипом которого послужил гроза Одессы легендарный Мишка Япончик, скончавшийся в 1919 году Моисей Вольфович Винницкий, крайне колоритный «благородный» бандит, покровительствующий артистам и вообще людям искусства. Из-за характерного разреза глаз его прозвали Япончиком; скончавшегося недавно вора в законе Япончика (Вячеслава Иванкова) с Моисеем Вольфовичем помимо криминальной деятельности связывала лишь похожая форма глаз и любовь к сцене. Говорят, что в образе Бени Крика Бабель воплотил свою давнишнюю мечту о еврее, способном защитить себя (родившийся и выросший на Молдаванке девятилетний Исаак чудом спасся от страшного погрома евреев в Одессе в 1905 году – его приютила христианская семья, но среди погибших тогда трехсот евреев оказался и его дедушка Шоиль Бобель).

Именно в те годы, когда мы сидели в политическом лагере, Александр Розенбаум сочинял и пел воровские, так называемые «блатные» песни, в которых ареной деятельности персонажей была дореволюционная Одесса, а главным действующим лицом – бабелевский Беня Крик.

Восторг Бори разделяли не все. Особыми и нелитературными аргументами сражался Жора Хомизури: дескать, в декабре 1917 года Бабель работал в ЧК, в Первую конармию под именем Кирилла Васильевича Лютова он был направлен в качестве корреспондента, а там «дослужился» до политработника. На такие нападки Боря отвечал с завидной терпимостью: «Больше всех на «Конармию» нападал Буденный, говоря, что эти рассказы – клевета на его войско, а Климентий Ворошилов в 1924 году жаловался члену ЦК и в дальнейшем руководителю Коминтерна Дмитрию Мануильскому, что стиль написанной про конармию этой книги «недопустим», что же касается Сталина, то отец и вождь народов считал, что Бабель «пишет о таких вещах, в которых совершенно не разбирается».

– Ты что, Жора, хочешь остаться в этой великолепной и красной компании вместе с товарищами Буденным, Ворошиловым и Сталиным? – спрашивал коварный Манилович, щуря глаза, наподобие Мишки Япончика.

– И что ему было нужно в компании Дзержинского, Менжинского и Медведя, если он был хорошим человеком? – не унимался Хомизури. – К тому же что он за писатель, тоже мне Достоевский!

– При чем тут Достоевский? Пожалуйста, отстаньте от моих земляков! – вмешивался Миша Поляков. – Красным комиссаром служил и Марк Захарович Шагал! Правда, по линии искусства, но все же комиссаром – в Витебской области!

Поляков, как всегда, был точен. Жора боготворил Шагала примерно так, как Боря Бабеля и, может, даже больше, его любовь многие разделяли, в том числе и я – пройдут годы, и одно из самых головокружительных и незабываемых впечатлений в моей жизни произведет на меня устроенная в парижском Grand Palais почти полная грандиозная выставка творчества Марка Шагала, на которую нас с женой пригласит наш лучший друг. После таких аргументов Хомизури ничего худого не говорил о Бабеле, и Боря беспрепятственно и успешно пропагандировал его как писателя.

Мне Бабель нравился и до того, хотя я был знаком лишь с его «Конармией» в переводе на грузинский. После встречи с Борей уважение переросло в любовь, а после нескончаемых лекций Маниловича она стала во стократ сильнее. Боря часто и по любому поводу цитировал Бабеля. По моим наблюдениям, даже сложился определенный чин: если, цитируя, Манилович не называл автора, то это обязательно был Бабель. Порой узнать цитату бывало трудно, не будучи хорошо знакомым с творчеством этого писателя, особенно с «Одесскими рассказами». Например, представляя какую-либо научную теорию, скажем, какое-либо сложное положение психоанализа, Боря неожиданно спрашивал: «Мугинштейн, ты меня понял?» Следовало знать, что имелся в виду эпизод из «Одесских рассказов», а именно: «Как это делалось в Одессе», когда напавший вместе с тремя другими бандитами «король» преступного мира Беня Крик приказчику миллионера Тарковского, бедному Мугинштейну, за несколько минут до трагической его гибели по-философски объяснял содержание их «встречи»: «Свинья со свиньей не встречается, а человек с человеком встречается, Мугинштейн, ты меня понял?»

Беседу о Бабеле Борис обычно заканчивал сохраненной Валентином Катаевым эпиграммой неизвестного автора: